Любовь до гроба

Конопатая Анка никогда не считалась на селе удачливой девкой. Иной посмотрит — и молодая вроде, и здоровая, и мужик в доме есть, и детишек трое, — чего же ещё хотеть? А хотелось девке чувства сердечного. Муж-то её, Гришка-сапожник, частенько покалачивал, да выгнать грозился. Всё кричал, что жизь она ему загубила. Так в том ведь и сам виноват: обрюхатил в молодости — вот и пришлось жениться. Сам он парень заводной был, не нагулялся видать ещё, и женитьба пришлась — как коню необъезженному хомут. Оттого и пить начал он, да руки распускать. А там и вовсе помер в прошлый год под Масленицу — с перепою. А бабе одной троих детенят как прокормить? Что и говорить — невезёт.
Был у Анки, правда, одно время ухажёр — Петька Рваный, да после её свадьбы с Гришкой совсем забыл к ней дорогу и здоровкаться перестал. А там и вовсе, напоказ всей деревне, волочиться стал за гулящей Надькой, высталяя себя на всеобщее посмешище.

Другая бы на месте Анки уже бы руки на себя наложила, но ей ещё мамка сказывала: мол, мужики они все такие, но ты, дочка, коли своего добиться желаешь — бери гостинец, да к бабке Савишне наведайся, расскажи ей про свои горести беды, она глядишь и поможет-то. А Савишна в народе ворожеей слыла, гаданием да приворотами промышляла. Девки поговаривали, что будто есть у неё кость нетопыря, в муравейнике очищенная. И коль положить её на ночь под подушку, а после провести парню вдоль хребта, то так к тебе прилипнет — не оторвёшь, а поперёк проведёшь — враз отсохнет.

Думала, Анка, думала, да и решила что хуже-то уж не будет. Собрала магарыч — да к Савишне. Та на краю села жила, у самого леса, видать чтоб травы собирать было сподручнее. А и страшно у Савишны во дворе: собаки мохнатые скачут, клыки скалят, на крыше петух чёрный, да сама бабка по-куриному на крыльце сидит и хохочёт-кудахчёт: проходи, мол, что стоишь. Знаю, говорит, Конопатая, зачем пришла, знаю зачем пожаловала. Вошла Анка, а на душе боязливо: в хате воздух спёртый, а на печи сам дьявол — кот чёрный, с телка величиной, сидит и зенками сверкает. А Савишна и говорит: есть у меня зелье приворотное, и приворот хороший и сила в нём есть. Кто не любил — полюбит, кто ненавидел — другом станет. Поколдовала что-то бабка над миской, бросила что-то, дым взвился, треск пошёл, хоть уши закрывай. Анка, как была, так и перекрестилась. А Савишна смеётся: нету силы дьявольской в моём зелье. Всё с Божьей помощью сделано. И протягивает Анке пузырёк закопчёный. В полночь, на молодой месяц, приди, говорит, к дому милого своего, натри порог настоем этим, да на пятке обернись три раза слева на право поговаривая: «Был чужой, станешь мой, был с другою, стань со мною, приди ко мне Раб Божий Пётр». Но смотри, приворот хорош, если он к тебе хоть какое чувство в сердце имеет, а если только зубы скалит, то не обессудь, поживёт с тобой сколько начертано и убудет к другой. Иди, говорит, лови своё счастье. Анка на радостях и побежала, даже поблагодарить старуху позабыла, на дворе правда вспомнила — вернулась. Спасибо, говорит, бабушка, век твоей милости не забуду. А та усмехается: иди, говорит, не зарекайся, век — кто знает, а может завтра опять прибежишь.

Дождалась Анка месяца молодого, сделала всё как велено было, а через неделю взаправду вернулся Петюня. Зажили тут они счастливо и с любовью.

И всё-то хорошо было, но раз запил Петька, пришёл сам не свой, да кажет: прости меня Анка — как пелена на глазах у меня была, а теперь пропала. Хорошая ты девка, де не мила мне, и сам я себе не мил оттого. Давай мы с тобой пораздельно пока поживём, подумать мне надо думу нелёгкую. Авось снова потом сойдёмся.

Больно на сердце у Анки сделалось. Стиснуло грудь аж до слёз, да делать нечего — отпустила она милого.

Месяц прошёл, другой. Уж и осень на дворе. Хлеба стоят неубраные, ребятёнкам валенки справить не с чего, а милёнок и носа не кажет. Бабы на селе уж шептать стали что бросил он её. А тут раз мужики с ярмарки вернулись да говорят, мол, видели Петьку на соседнем хуторе, как он хозяйскую дочку в кусты тащил, да уехать с собой звал.

От таких речей Анке совсем не в мочь стало — хоть в омут головой. Неделю слёзы лила, а там снова к Савишне побежала. Говорит ей: обманула меня старая. Хоть колдунья ты, а средства плохие делаешь: ушёл Петюня, не знаю что с ним и как. Покачала головой бабка: зря так говоришь, зря напраслину наводишь. Не любит он тебя видать. Плюнь ты, да забудь, а я тебе средство дам, чтоб сердце твоё разбитое успокоить. Нет, — говорит Анка: ты мне зубы заговаривать, люблю я Петюню и не будет мне без него покоя на белом свете. Давай, бабка, возвращай мне его. Покачала та головой и молвила: иди ещё, подожди семь недель, если и тогда не вернётся — нету, значит на земле места для любви вашей.

Семь недель — как семь дней пролетело. Снова Анка к Савишне на двор пришла. Не вернулся, говорит, мой суженый, дай мне бабка средство такое, чтоб уж точно вернулся и до смерти со мною был. Долго молчала Савишна. Наконец сказала: есть у меня средство, но нет в нём силы Божьей, только дьявольские силы в нём. Не боишься? Анка в ответ только головой упрямо мотнула, видать шибко-то ей любовь разум замутила.

Сварила бабка зелье, разъяснила что делать надо, отдала Анке, а напоследок и говорит: не испытывай судьбу молодуха, я тебе не запрет, но побойся средство пользовать — бес шутить не любит. Но та уж не слушала её — скорее домой побежала. А в полнолуние пошла на болото, разделась донога, зельем намазалась да слова заветные сказала, как бабка её научила.

Не успела домой вернуться — слышит стук в дверь. Открыла она, а там Петюха стоит, весь грязный да оборванный. Стоит — в землю смотрит. Та уж только на радостях обнять его хотела, как он и говоритей: люблю я тебя Анка и любовь теперь наша до гроба будет. Лежал я спокойно на кладбище, а ты меня подняла и вот я здесь. Замерла Анка от страха, сердце будто оборвалось в груди, а он продолжает: дабы навек мы с тобой вместе были, должна ты со мной идти, ибо я ожить не сумею. И с этими словами вцепился он руками ей в шею. Побледнела Анка, хотела закричать — да поздно.

Утром проснулись дети — а мамки-то и нет. Кинулись люди искать — да к вечеру и нашли на кладбище обоих в обнимку, мёртвых. Так и схоронили вместе…