Быдло
25 апреля, 2008 в 12:54 мск. Запостил:SepulПару месяцев назад, в первые дни февраля я со своим знакомым заехал в
автосервис за какими-то делами. Там было кафе и я, с утра не успевший
позавтракать, пригласил своего приятеля составить мне компанию. Мы уселись
за низенький деревянный столик, объяснили нелюбопытной хуйденькой официантке
с измученным лицом свой заказ и в ожидании кофе, который попросили принести
в первую очередь, занялись какой-то беседой.
— Михалыч! Привет! Ты не узнаешь меня? — услышал я за спиной неестественно
громкий голос, заставивший обернуться и уже отходившую от нас официантку. От
двери к нам шел весьма полный и краснолицый высокий человек в распахнутом
пальто и с вихляющимися от широких шагов длинными хлястиками пояса. — Ну что
ты? Не узнал? — повторил он, притом протягивая ко мне руки, словно собираясь
обнять. И я в самом деле узнал своего одноклассника — Виктора, с которым не
виделся с давно уже минувших школьных времен.
Я знал о нем из каких-то
третьих уст, что он поступил в Тимирязевскую академию, что у него были
проблемы со здоровьем — то ли с сердцем, то ли с почками и т.д. — то есть я
знал то, что обычно бывает известно о ставшем уже посторонним человеке, и
чего не держишь в голове. Но Витю — маленького, скромного и серенького,
боявшегося отвечать у доски и как-то особенно, до самых корней волос
красневшего, когда его спрашивали учителя, а он не знал ответ — тихого
троечника, сидевшего всегда <на камчатке> — я совсем не ожидал увидеть
таким. Он шумно двинул стул к нашему столику, резко и сильно пожал руки и
мне и моему товарищу, который откинулся назад и всматривался в него
внимательным удивленным взглядом, уселся, поправляя пальто, чтобы не
задевало истоптанный пол, выложил на стол поцарапанный мобильный телефон и
толстый новый кожаный бумажник, и уже знакомым, своим новым,
неприятно-громким голосом начал рассказывать о себе.
Выяснилось, что он работал какое-то время в колхозе агрономом, потом умерла
его мать, он переехал в Москву и по совету отца открыл на рынке палатку.
Сначала продавал молоко, которое закупал где-то по дешевке, потом кофе в
пакетиках, затем перешел на сухих каких-то кальмаров и т.д. Случайно
узнанные подробности этой его рыночной жизни просто поразили меня.
— Слушай, а где ты так? — спросил я показывая на его перебинтованную выше
локтя руку.
— Да баба укусила.
— Что?
— Девка. У нас тоже на рынке работает. Мы втроем ее позвали. Ну, выпили, она
сначала не хочу мол, а как раздели, начали ее, давай кусаться. Я ее за руки
держал. Вот укусила до крови. Ну я ей, правда, в табло бы-ы-щ кулаком. К
врачу пришлось ходить, деньги платить, она мне потом еще дала за то, что
время потратил. «А если не дашь,- сказал ей, — я тебя по кругу пущу, айзерам
отдам пока не отработаешь.
Мы с приятелем переглянулись. Не знаю как у меня, а у него было на лице
такое выражение, будто он увидел привидение. Потом, увлекшись, Виктор
рассказывал и о других приключениях, о каких-то снятых малолетках, которых
<разводили за кафе> — это в том духе, что, мол, сводили в кафе, а потом
привозят домой и говорят: давайте деньги или того: А у них денег не бывает
обыкновенно: Это у них даже расчет (и расчет постоянный): <шлюху снять на
троих 4 тысячи стоит, даже на вокзале, а тут за 600 рублей и молодые> и т.д.
и т.п.
Как-то к нему обратилась на рынке женщина с просьбой одолжить ей 2 тысячи
рублей, потому что иначе ее выселили бы из съемной квартиры. <Я ей говорю:
пошли в контейнер, я тебе дам тогда 2 тысячи. И что - пошла, а куда
деваться, у нее дочь двухлетняя. Ну мы втроем. Дешево - по 700 рублей. А
потом ее на работе кинули, покупатель фальшивую бумажку дал, ну опять
прибежала к нам - мол, дайте денег, с хозяином расплачиваться нечем, а мне
ребенка еще кормить>.
Потом он, быстро бегая пальцами с черными каемками ногтей по клавишам
телефона, показывал записи с матерящимся Жириновским (и громко ржал сам,
отчего на его вспотевших глянцевито-блестящих обвисших щеках выступили белые
пятна), потом какие-то ролики из камеди-клаба и т.д. — и опять ржал. Я
смотрел на его красное лицо с вишневыми полными потрескавшимися губами, с
желтыми прокуренными зубами, на дергавшийся от смеха полный живот, на пальцы
с грязными ногтями, и какое-то животное омерзение, особенно когда я
представлял как он лез этими руками и губами, пьяный, быстро дышащий, к
женщинам, охватывало меня. Принесенный нам кофе так и остыл на столе.
Распрощавшись с Виктором, мы вышли из кафе и, шокированные, долго еще не
говорили друг с другом ни слова. У меня осталось ощущение существования
некоего параллельного мира, далекого от нашей, кажется, благополучной и
спокойной вселенной. И этот параллельный мир сформировал из Вити, с которым
я дружил в школе, которому давал <Трех мушкетеров> в золотистой обложке —
книгу, которая стоит сейчас на полке передо мной, который научил меня играть
в шахматы и который ездил с отцом в дом-музей Алехина и хотел стать
шахматистом, мерзкого купчишку из драмы Островского, какое-то сластолюбивое
насекомое из Достоевского.
И что делать? Вымыть руки, отделиться в свой спокойный, уютный Тибет и
наслаждаться тишиной и спокойствием?.. Или что?
bonyzob