КАК ПОБИЛ ГОСУДАРЬ…

— А постройте-ка мне, смерды, храм посередь Красной Площади, — сказал
Государь всея Руси Иван Васильевич, прозванный за лютость свою Грозным. — Да
такой, чтоб нигде больше такого не было, ни в одной земле! Сможете, умельцы?
Зодчие — два крепких мужика, переминавшихся перед троном с ноги на ногу,
дружно тряхнули головами и проревели испитыми голосами:
— Сможем! Прикажи, Государь! — и вознамерились было повалиться царю в ноги.
— Ну-ну… — остановил их Иван Грозный. — Нечего время терять — чай, не
персияне какие. Давайте, давайте, за работу, Христос в помощь. Да смотрите у
меня! Запьете винище — батогов отсыпать велю!

Про себя Иван Васильич давно все взвесил и решил: построят храм — и головы
долой. Чтоб никаких более повторов!

Однако же, зодчие, внимательно прочитавшие когда-то поэму Кедрина, прекрасно
знали основной расклад и потому строить Храм совсем даже не собирались. По
пути из Кремля, направляясь в ближайшее кружало, они тихонько, но злобно
ругались, называя Ивана Васильевича «рылом», «кровопийцей» и по памяти
цитируя избранные места из поэмы.
— «И тогда Государь повелел ослепить этих зодчих…», — матерно ругнувшись в
очередной раз, процитировал старший зодчий, Барма, похожий на согнутого
годами матерого медведя. Молодой, Постник, скривил губы под реденькими усами
в недоброй усмешке. «А вот хуй тебе, свет Иван Васильевич!» — дружно
подумали оба.

* * *
— Ё-мое, — недоверчиво сказал Иван Грозный, выглянув утром из окошка своей
опочивальни. — Ни хера ж себе… Ай да зодчие. Ну удружили. Суки криволапые.
А у меня как раз аглицкий посол гостит в Грановитой палате. Это что ж
получается? Выгляни он сейчас в окно — а потом вернется в свою басурманщину
и будет направо и налево речь: дескать, Московия-то страна дикая, а посреди
белокаменной, на Лобном месте и вовсе Хуй вырос?

Царь забегал по спальне, стуча посохом в узорчатые плитки пола.
— Эхма… — бормотал он. — Ведь ежели сам не углядишь, не направишь, всю
страну погубят! Хуев понатыкают где ни попадя. З-зодчие… — Иван Васильевич
выплюнул это слово с омерзением, словно живого таракана. Потом, что-то
вспомнив, схватил с резного столика било, грохнул в медное блюдо.
На пороге молча вырос Малюта Скуратов.
— Кедрина ко мне! — зычно возгласил царь. — Живо! Малютушка, ты уж
постарайся, сокол… Доставь мне этого гусляра блядского, эту шишигу
чухонскую! Живым доставь! Уж я его отучу поэмы складывать.
— Слушаюсь, государь-батюшка, — прогудел Малюта. — А с этими-то…
каменотесами что делать?
— С ними-то? — на миг задумался Иван Грозный. Потом лицо его просветлело и
он улыбнулся, добро и радостно.
— А ничего, Малютушка. Только отрежь каждому уд срамной, и пусть идут
восвояси. Поди, запомнят крепко, как средь Москвы Хуй возводить вместо
храма.
— А может еще и глаза… того? — осведомился Малюта с порога.
Нависло молчание.
— Нет, сокол. Глаза не надо. А то получится, что Кедрин, пес этот, прав
оказался…

//sigurd