Коробка с сюрпризом

Битое стекло было повсюду: хрустело под каблуками, тускло блестело на каждой ступеньке, грудами лежало на подоконниках.
Ян Милей, коротко выругавшись, вытряхнул несколько мелких осколков из капюшона куртки и тихо прошипел в спину Сереге Белецкому:
— Слышь, Беляш, ты осторожней! Не нравится мне это, слишком тихо в подъезде. Чем тут все окна повышибало?
— «Людей нет. И птицы затихли…» — процитировал Белецкий любимый фильм. — Да, что-то не так.
— Замолкни, — чертыхнулся Милей. — Подходим.
Оба оперативника замерли у самой обычной входной двери, на которой был прибит медный номер квартиры — 65. Дерматин, пробитый обойными гвоздиками, давным-давно запылился и выцвел. Но Милей с Белецким не обращали на это внимания. Они, не отрываясь, смотрели на черную лужу, которая вытекала из-под двери и расползалась почти по всей лестничной клетке.

— На кой хуй нас сюда опять понесло? — опять пробормотал Серега. — В ковбоев поиграть некому? Это что, кровь? И чего мы опять вместо патруля?
— Точно не какао, — скривился в усмешке старший опер, — а все патрули на охране фестиваля. Сегодня ж День города, забыл? И только мы с тобой — тучки небесные, вечные странники. Кстати… слушай, Беляш, ты уверен, что именно из этой квартиры пришел вызов о том, что пьяный зять буянит и кровью все перемазал?
— Да из шестьдесят пятой, точно! — убежденно кивнул головой Белецкий, — я сам слышал! Бабка какая-то звонила.
— Этот зять уже набуянил как следует, а перемазать у него получилось — просто на пять баллов. Давай по обычной схеме — ты входишь, я прикрываю. И-эх, кто б зарплату повысил!
Ян еще не успел договорить, а Серега уже примерился к двери квартиры. Отступил на шаг, стараясь не поскользнуться и оставляя в застышей крови глубокие отпечатки. И ударил плечом — вроде бы, совсем несильно, но дверь сорвалась с петель и загрохотала внутри квартиры, брызнув щепками сломанного косяка. Белецкий, сгорбившись и выставив пистолет, ввалился следом.
— Твоя комната, — крикнул ему Милей, вворачиваясь между локтем здоровяка и стеной, покрытой непонятными брызгами, — я остальное проверю!
Говорить шепотом было уже бессмысленно. Белецкий что-то рыкнул согласно, загремел басом: «Всем лежать, бросить оружие!» В это время Ян рванул на себя дверь ванной. И соляным столбом застыл на пороге.
Обычная облупившаяся ванна была до краев заполнена той же черной, загустевшей жидкостью, в которой старший опер без труда узнал кровь. Запах сшибал с ног и выкручивал желудок как половую тряпку, но, присмотревшись, Милей увидел, что из ванны торчит рука с ножом.
— Твою маманю! — прошептал он, не переставая взглядом обшаривать тесное пространство ванной комнаты. Пистолет в его руке поворачивался вслед за взглядом. Но никто не выскочил из-за стиральной машины, никто не орал дурным голосом и не стрелял. В следующую секунду Милей был уже на кухне, где горела одинокая закопченная лампочка. Окно кухни было закрашено черной краской так, что дневной свет не проникал сюда даже в полдень. Здесь тоже никого не было, только тонкой струйкой текла вода из плохо завинченного крана.

В комнате что-то шумно упало, и Ян по-кенгуриному скакнул в коридор, локтем сшибив со стола фаянсовую кружку, которая ударилась об загаженный пол и разлетелась вдребезги.
— Серега! — заорал он. — Что там у тебя!
— Да ничего, — Белецкий отозвался из дальнего угла квартиры, на удивление спокойно, — нет тут никого. Кровищи только, как будто они здесь мясокомбинат на дому устроили. Ходи сюда, я все проверил.
Сунув пистолет в наплечную кобуру, Милей зашел в зал, увидев коллегу, который стоял в дверном проеме, ведущем, похоже, в спальню хозяев. Беляш был явно чем-то озадачен.
— Куда они все делись? — хмыкнул он, пожимая широченными плечами. — Окна изнутри забиты, дверь была заперта…
— Ну, один точно в ванной, — отозвался Милей, — купается. Полная ванна крови.
— Тоже мне, графиня Элизабет Батори, — сказал Белецкий и засопел носом, — вонища тут стоит, не продохнуть.
Милей заинтересованно посмотрел на него.
— Ты такой умный, Беляш… Тебе череп не жмет? Про графиню ты откуда узнал?
— Кино недавно посмотрел, — прогудел Белецкий, — по телевизору ночью показывали.
— Спать надо ночью, Беляш, — наставительно сказал Ян, — спать. Крепко и без сновидений. А то нахватаешься всяких слов — «кроатон», «филадельфийский эксперимент», «телепортация», «самовозгорание». Потом отвезут в дурдом.
— Да ну тебя! — отмахнулся Серега. Тут его взгляд упал на что-то, лежащее посреди зала.
— Ты погляди, — сказал он. В три шага оказался рядом и поднял с пола небольшой кубик, странно поблескивающий гранями и совершенно чистый, несмотря на то, что застывшая кровь волнами расползалась именно отсюда.
— Что это? — спросил Ян без особого интереса. Он потряс свой мобильный телефон, зачем-то подул в динамик и несколько раз нажал на кнопки. — Вот, блин! Сдохла трубка, ну как назло!
Белецкий молча вертел в руках кубик и щурился, что-то вспоминая. Потом он поднял на Яна глаза, и его лицо просветлело.
— Во. Точно, — облегченно хлопнул он себя по лбу свободной ладонью, — это ж головоломка! В детстве батя меня учил что-то такое собирать.
— А я думал — в кино показали, — съехидничал Милей, но Белецкий не обратил на него внимания: его пальцы уже прощупывали ребра и грани кубика.
В комнате внезапно потемнело, или это просто показалось Яну. Откуда-то, будто из стен, прорезались тонкие полоски яркого света, становившиеся все шире.
— Беляш, чо вообще творится? — заорал он, подскочил к оперу и вышиб у него из руки кубик, который медленно разворачивался изнутри, став похожим на распускающийся цветок. Кубик упал на пол, но не покатился, а замер, продолжая вращаться.
— Ерунда какая-то… — пожал плечами Белецкий, и в это мгновенье из раскрывшегося ребра кубика в сторону лица опера выстрелило что-то лязгнувшее и черное. Но лица оно не коснулось, Серега машинально перехватил это «что-то», оказавшееся цепью, густо усеянной крючками, похожими на рыболовные, с засохшей на них кровью. Милей ловко, как кошка, уклонился еще от нескольких цепей, свистнувших возле уха. Цепи впились в стены квартиры и задрожали, натягиваясь.
— Су-ука! — яростно заорал Белецкий. Крючки попытались впиться ему в ладонь, но лишь до крови оцарапали грубую кожу, об которую Серега на спор тушил бычки и угольки из костра. Он сжал огромный кулак еще сильнее (захрустели, обламываясь, острия крючков) и рванул цепь на себя. Раздался звон, металлические звенья не выдержали и лопнули, цепь брякнулась на пол.
Свет становился режущим и почти невыносимым, а посреди зала, прямо из пола, дергаясь и раскачиваясь, вырастал четырехгранный столб, покрытый крюками, шипами и лоскутами сочащейся кровью человеческой кожи.
— Знаешь, Беляш, — старший опер снова вытащил свой пистолет, — я уже давно думал, что надо переводиться в ГАИ. Машины, права, полосатая палка… простые радости жизни! А мы с тобой опять вляпались в какое-то говнище. Э, Беляш! Стой! Стой!
Но Ян уже знал, что кричать бесполезно. Глаза Белецкого медленно наливались кровью, точно у быка, которого только что поцарапал пикадор. Милею даже показалось, что Серега стал выше ростом и еще шире в плечах, напоминая размерами уже не полтора, а целых два книжных шкафа. Он сорвал с плеч кожаную куртку и швырнул ее прямо на пол — Ян едва успел перехватить кожанку, чтобы та не упала в кровавую лужу. «Живые сейчас позавидуют мертвым», — эта фраза, сказанная голосом Джигарханяна из мультика «Остров сокровищ» закрутилась в голове у Милея, который потихоньку пятился назад вдоль стены.

Шипастый столб замер, натянутые цепи дрожали. А потом из-за столба медленно выступила высокая и худая фигура. Голубой свет упал на лысую голову, и Ян обомлел — вся она была аккуратно утыкана длинными иглами, впившимися глубоко в живую плоть. Впрочем, похоже было, что никакого неудобства фигуре эти иглы не доставляют.
— Ты кто? — рявкнул Белецкий. Фигура зловеще поклонилась, окончательно выступив на свет. «Дикобраз», как его про себя окрестил Милей, был одет в какую-то кожаную хламиду, оставлявшую открытой окровавленную грудь. Фигура раскрыла черный провал рта, из которого вырвался клуб пара, и подняла угольно-черные глаза без зрачков на Белецкого.
— Ты вызвал нас, и мы пришли. Сейчас я покажу вам все тайные и кошмарные области сознания. Ибо я есть Боль…
У Яна невольно зашевелились волосы на голове, потому что голос «Дикобраза» будил где-то внутри него старые, забытые страхи.
Но, как выяснилось чуть позже, этот самый голос ровным счетом ничего не пробудил в душе Белецкого.
— Чо? — скривился тот. — Ты — кто?
— Я — Боль… — заново начала было объяснять фигура, но тут Серегу накрыло. Опомнившийся Милей заорал дурным голосом:
— Слышь, дикобраз, беги! Беги, плохо будет! — но его крик перекрыл нечеловеческий рык Беляша.
— Чо?!! ЭТО Я, БЛЯ, БОЛЬ!!!
«Дикобраз» выбросил вперед руку, из ладони которой вылетела уже знакомая цепь с острыми крючками. Но больше сделать он уже ничего не успел. Кулачище Белецкого врезался ему точно в челюсть, дождем рассыпав вокруг блестящие иглы. Что-то задушенно выкрикнув, фигура подлетела вверх и врезалась спиной в потолок — только чтобы потом снова упасть на кулак Белецкого. Второй удар, страшнее первого, впечатал лысого в стену, да так, что обвалился целый пласт окровавленной штукатурки и обоев, подняв тучу белесой пыли. Цепи хаотично метались вокруг фигуры, но сделать с озверевшим Серегой, окончательно вошедшим в роль берсерка, ничего не смогли, они только рвали на нем футболку и оставляли дыры на потертых джинсах.
— Ах ты, гнида! — орал Белецкий. — Н-на! Н-на! И еще получи, пидорюга! Развел тут садомазо! Людей поубивал! Гондон штопаный! Кровищу любишь?! Любишь, когда больно?! Сейчас я тебе хайло перекрою! Как бог черепаху!
Столб судорожно трясся, выбрасывая брызги крови и скрежеща шипами, а Ян Милей, застыв у стены, смотрел, как из-за столба одна за другой выходят хари — страшнее некуда: кто с содранной наполовину кожей, кто весь утыканный крючьями. Похоже, что это были коллеги «дикобраза», который в это время скрипел и булькал под кулаками Беляша. И похоже, что шли они сюда вовсе не с добрыми намерениями. Но сейчас это казалось неважным, потому что вся квартира ходила ходуном, как в сильный шторм. Серега методично рушил болтавшимся в его ручищах «дикобразом» мебель и стены, не забывая и про столб.
— Хва…тит… — вдруг пробулькал лысый разбитым ртом. Белецкий швырнул его на пол и ботинком от всей души приложился к смятому в лепешку лицу с редкими гнутыми иглами.
— Хватит?! Не хватит! Это я — Боль, осознал?!? Лечу без наркоза!
— Ты… боль… — заворочался в штукатурке лысый.
Ян, который уже опомнился, соображал быстро. Он ткнул пистолетом в направлении ближайшей кошмарной хари и заорал на пределе голосовых связок:
— Лежать! Лежать! Руки за голову, ноги раздвинуть шире! Лежать, а то будет то же самое!
Он замер, не дыша, но хари уже заворочались, задергались послушно и принялись укладываться на липкий пол, подвывая и руками обхватывая затылки, или что там у них вместо затылков имелось. Столб съежился и начал втягиваться обратно в зев коробки. Голубой свет разом померк, и затихла пакостная заунывная музыка, все это время звучавшая в ушах Яна.
— Беляш! Хватит! Хорош уже! — понимая, что опер сейчас ничего вокруг не слышит, Ян несколько раз выстрелил в потолок, обрушив еще кусок штукатурки на спину коллеге. Тот, будто потревоженный медведь, принялся оглядываться вокруг, временно оставив несчастного потустороннего изверга в покое.
— Я это! — замахал руками Ян. — Завязывай уже, наши победили. Ну и видок у тебя. Как будто сквозь «егозу» полз…
Еще несколько минут ему пришлось оттаскивать Белецкого, увидевшего, во что превратились его любимые джинсы, от полумертвого «дикобраза». Рискуя налететь на кулак, Милей мельтешил вокруг Сереги и нудно зудел о необходимости заточить злодеев в узилище и снять показания. Наконец, тот сдался и слегка уменьшился в размерах.
— Ф-фух! — сказал Белецкий, утирая со лба трудовой пот. — А это кто? — наконец-то заметил он неподвижно лежащие хари, прикрывающие головы сразу всеми конечностями.
— Подельники, — авторитетно заявил Ян. — Все пойдут паровозом вместе с этим…
Он достал из кармана связку одноразовых пластиковых стяжек и принялся деловито вязать харям руки. На «дикобраза», поосторожничав, он нацепил сразу три пары стяжек, хотя тот, ворочая вокруг остекленевшим от ужаса взглядом, и не думал оказывать сопротивления.

— Стоп, — спохватился он, — а где эта, ну, головоломка? С которой все и началось?
Белецкий как-то смущенно закряхтел и закашлял. Ян сурово посмотрел на него.
— Чего ты там хрюкаешь, фокусник-рационализатор, едрить твою? Говорил же сто раз — не суй лапы свои куда попало! Вот к жене — суй на здоровье, и к жратве — суй. И даже к пистолету — суй, а куда попало не надо! Где коробка?
— Я, короче, это… Наступил на нее, кажись… — совсем помрачнел Серега. Он поднял ногу и посмотрел на нечеловеческих размеров подошву ботинка, к которой пристало несколько резных щепок.
— Дай дураку член стеклянный, — в отчаянии стукнул себя кулаком по бедру старший опер, — он и член разобьет и руки порежет… Беляш! Ну что мы с тобой сейчас в качестве главного вещдока оформим? А? Тоже мне, Доктор Боль нашелся!
— Да тут этих вещдоков хоть ложкой ешь, — посмотрел вокруг Серега.
— Ладно, разберемся, — плюнул на пол Ян, прислушался к чему-то и расплылся в довольной улыбке.
— Чего веселого?
— Слыхал? Трубка заработала. Я думал — все, с концами.

(c)leit