На морях

Анапа. Город-пляж, город-море, город липких ладошек, солнца, мух и витаминов.
— Не потеряй ребёнка! — напутствовал папа.
— Почему я должна его терять?! – возмущалась мама.
Меня шестилетнего она везла на море.

— Держи маму за руку, и не отпускай. А ты, не своди с него глаз!
— Почему я должна сводить?!
Папа волновался.
— Потеряешься, и тебе конец! – кричал он мне. — Уволокут цыгане, и конец! Заберёт милиция, и конец! Я всыплю, и конец. Ты понял?!
Я понял: «Мне конец!».
По перрону шли цепью – я, сжимая мамину руку, мама, буравя взглядом мою макушку. Поезд тронулся. Не расцепляясь, мы повалились на полку.

Двое суток пути я провисел на маме клещом.
— Отцепись! — молила она, отрывая мою посиневшую ладошку от своей побелевшей.
— Но папа сказал: мне конец!
— Отцепись, или он тебе сейчас наступит!

Я не поддавался. Наши руки срослись. Шумная Анапа лишь добавила цепкости. На базар — с базара, на пляж – обратно — мама шла, я плёлся. На двоих у нас была одна пара рук.
Деньги мама носила в бюстгальтере. Она платила, я брал сдачу. Она перла в авоське арбуз — я поедал.
«Мухи!» – хныкал я, и она отгоняла насекомых авоськой. Мухи взлетали, я отлетал.

— На минутку, – просилась мама в уборную.
— А вдруг ты потеряешься?
— Можешь разговаривать со мной через дверцу…
— Но папа потом всыплет…
— А я сейчас! – не выдерживала она. — Вот, держи, – и мама втискивала в мою ладошку поясок платья. — Дёрнешь, — я выгляну.
Я дёргал — она выглядывала. Дёргал, — выглядывала. Дёргал…
— Прекрати! Прекрати уже дёргать или я выдёрну…
«Мне конец!» — понимал я.

— Ты сводишь с меня глаз! – тормошил я маму, если она засыпала.
— А ты меня с ума! Куда я могу деться?! – кричала она. – Ну, куда я могу деться?!
— К цыганам!!!
Мама смотрела так страшно, что я пугался.

День за днём отдых набирал обороты. Мама кренилась, но шла. Я же, вялый от бдений, засыпал на ходу.
— Какой ужас, — шептались прохожие, – слепой ребёнок.
Моя Анапа делилась надвое. Одна её половина мелькала жёлтым, вторая – колыхалась голубеньким горошком маминого сарафана. От двойственности меня мутило.
— Ладно, давай поясок, – пошёл я на послабление. Мама облегченно застонала.

С пояском обзор выровнялся. У нас появились лишние руки. Теперь она могла брать два арбуза, а я бороться с мухами. Ещё я мог строить башенки, а мама впадать в забытьё, если я не дёргал.
Дистанция нарастала стремительно. С руки узелок незаметно перекочевал на ногу, затем к пояску приросла верёвка, а потом я сорвался. Увлёкся ракушками, и…
Опомнившись среди незнакомых тел, я отчаянно дёрнул поясок, но мамы в нём не оказалось.
— Чей ты, мальчик? – набежала на меня коричневая тётя. Обгоревшая кожа её свисала лохмотьями.
«Цыгане!! – догадался я, – это конец!», и дал стрекоча, вздымая песок и топча отдыхающих. За спиной грохотало: «Мать!.. Мать!.. Где его мать?!»
Они были повсюду и настигли, а, обступив, затмили солнце.
«Ты потерялся?!» – спросили «цыгане».
«Потерялся – это конец!» – вспомнил я, и завопил: «Не-е-ет!!».
«Он ненормальный. Его надо сдать в милицию!»
«Милиция – это тоже конец!». И я забился, и меня волокли четверо.

«Познакомься, это Маша! – сказала тётя милиционер, протянув мне одноноглазо-одноруко-безногую куклу. — Она тоже потерялась».
В единственном стеклянном глазу Маши отразился мой ужас.
— Не терялся я!! Не терялся!!!
— А где ж твоя мама?
— Распоя-я-я-ясалась!!!

Через полчаса распоясавшаяся нашлась. Шумно влетев в комнату, мама вмяла меня в себя, и долго плакала.
«Папе не говори, – шептала она, – или нам конец!».
«Он неизбежен!» — понял я, и попросил мороженое.
Руки наши немедленно срослись, и Анапа вновь раздвоилась.

На вокзале папа подхватил меня, закружил, и стал щекотать. Я брыкался. Мама, не выпускавшая мою ладошку, трусила рядом.
— И как тебе понравилось море? – улыбался отец.
— Очень, – смеялся я. — И море, и цыгане…
— Какие цыгане?!
— Голые! Те, что сдали меня в милицию…
Ладошка заныла. Мама побелела.
— Лучше расскажи, как нам было весело… – умоляюще простонала она.
— Было весело… — заморгал я. – Когда мама потерялась, было весело…
Ладошка хрустнула.
«Вот и конец» – понял я.

//хез