Наглядная агитация (Сказ 7-ой)

Наглядная агитация — для армии — важное дело.
А для военного училища — тем более. Поэтому там цены нет тому, кто хоть
немного умеет рисовать, а пуще того — чертить.
Такому дают какую-нибудь открыточку и ласково говорят:
— Товарищ курсант! Изобразите нам, пожалуйста, вот это вот. И чтоб было
красиво, а не так, словно к собачьему хyю врастопырку метелку привязали.
Яс-сно?
Конечно, ясно! Радостный курсант, цокая копытами, срывается с места и рвется
выполнять. Ретиво так рвется — грудь вперед, нюхалки растопырил в осознании
великой идеи. И тут его нагоняет приказ:
— Три на шесть.
Курсант, если он из «молодых», останавливается на месте и начинает дымиться
и стремительно покрываться морщинами в косую линейку. Три на шесть? Три
(тарахтеть твоего мотылька!) на ШЕСТЬ (вшестером еби слона!)?
И тогда курсант обращает робкий взгляд на командира и спрашивает:
— Сантим-м-м-етров, товарищ капитан?
Офицеры — существа особые. Из иного мира, в чем-то даже загробного. Их там
штампуют без папы и мамы. Поэтому дымиться сразу начинает сам капитан. И
произносить слова с обилием восклицательных знаков. Там вообще все делается
с обилием.
— Ссссс… Сантиметров? Сантиметрами у себя будете считать! Когда дрочите!
На бюст Анны Карениной! С подпрыгом! А здесь — метры! На-гляд-на-я агитация,
понятно? Чтобы каждая 6лядь могла наглядно видеть наш стенд, даже стоя на
четырех костях в километре от него в позе изможденной овцы и имея в жопе
штангенциркуль! Выполнять! И по выполнении — лично мне чтобы!
Ясно.
Курсант расправляет морщины и цокает дальше. Потом он (если умный), чертит
на открыточке мелкие клеточки, и суетливо переносит их на листы фанеры,
соответственно увеличив в размерах.
И идет в каптерку за кистями и прочим волосяным недоразумением.
А в каптерке — каптерщик. Мегалодон. Голубая акула в полный рост. Он четко
знает, что курсант — ракло, обалдуй и пришел только затем, чтобы украсть
святое и посягнуть на остальное, а на что не посягается — вытащить,
загадить, сломать и скрыть по описи.

— Стоять! Куда?
— Так это… товарищ капитан наглядную агитацию… рисовать… (Ну что ты
уставился, дырокол атомный? Что ты меня взглядом своим мучишь, крыса
Шушара?)
— Рисовать?! Велосипед его зае6и! Где?! ГДЕ?! Я вам кисти возьму? А?!
ГДЕ???! У мамки из лысого места надергаю? А?! Яйцами своими крась! В краску
их окуни и поболтай! В кузбасс-лак! И катай по фанере туда-сюда, пока не
отпадут! Всю кровь уже выпили мне, Репины, 6лять, с Суриковыми!
После этого в руках у курсанта внезапно оказывается несколько кистей, банки
с красками, малярные валики и растворитель, который еще не успели выпить
Репины и Суриковы.
Процесс изображения наглядной агитации — дело такое, что без слез и не
описать.
Но красят. Чертят и рисуют.
И рождаются на свет божий такие монстры, место которым в «дизеле»
где-нибудь, чтобы мясо на вилах им подавали — а не в рядах Вооруженных Сил.
«Красив в строю — силен в бою!» — да кто вам это сказал? С плаката
надвигается такое, что в строю увидеть можно только тогда, когда психбольных
с песней выводят в баню.
А вот товарищ старшина первой статьи Россомахин наглядную агитацию не любил.

Терпеть не мог.
Однажды он был пойман замполитом во время того, как под плакатом проводил
беседу с курсантом Айвазовым. Курсанта Айвазова все звали просто Борей,
правда, по-настоящему его звали чтототам-оглы, и море он видел до этого на
картинках. Айвазов был высоким, но Россомахин выше.
— Айвазов! В рот твою кобылу пялить! У тебя был великий тезка, Айвазов!
Почти однофамилец! Знаешь, кто это, Айвазов? Это Айвазовский! Он картины
писал! Про море! Девятый, е6аться в стоптанный ботинок, вал! Если бы он тебя
увидел, Айвазов, он бы рисовал только кубики и шарики! Ты как маршируешь?
Что ты мнешься, как пuдор перед этапом на Колыму? Тебе балерина Большого
6лядского театра хyй откусила и забыла вернуть? Если бы я захотел увидеть,
как ты, Айвазов, исполняешь танец щипаных лебедей, я выдал бы тебе тапочки!
Целых два! Белых! Тапочка! Посмотри сюда, на плакат посмотри! Саперной
лопатой в жопу раненый пингвин! Смотри, и вот ТАК — НЕ ДЕЛАЙ!
Замполит отчитал Россомахина, а Айвазову приказал заниматься строевой
подготовкой.
С тех пор товарищ старшина еще больше возненавидел плакаты.
Кульминацией этой нелюбви стал большой стенд: «Форма и знаки различия».
Рисовали его двое курсантов, попавших на теплое место благодаря протекции.
Рисовали примерно так же, как Киса и Ося рисовали сеятеля.
При этом они оба поочередно уходили в самоволку. Пришел из «самохода» один —
ушел другой. Как это у них получалось так славно и быстро — понять не мог
никто.
Понял только Россомахин.
Когда в очередной раз один из чудо-художников решил покинуть территорию
училища, его нога была поймана в железные клещи. Россомахин снял его с
лестницы и трехметрового забора так нежно и быстро, что тот пришел в себя
уже в помещении «художки», где его друг как раз мирно домалевывал чью-то
шинель на плакате.
— Рисуем? Плакатики? Художники! На торпеду натянуть и солидолом смазать!
Через забор! Через забор нормально перелезть не можешь, писькин домик!
Лестницу тебе! К бабе своей залазить тоже по лестнице будешь? Как слепая
вошь по мокрому хyю, цеплялки оборвать некому! Присосались к волосатой
сиське, дал-ба-ло-мы! Все пашут, а вы картиночки рисуете?
Старшина еще некоторое время молчал и тряс кулаком, как Карабас-Барабас. В
кулаке размером с детскую голову, корячились несчастные исполнители
агитации, взятые за шиворот.
Потом Россомахин принял решение.
Под руку ему попался свеженамоченный краской валик. Которым он мгновенно
провел по лицу каждого из самовольщиков.
И ткнул оба лица в плакат. Аккуратно там, где кончались шинели и начинались
контуры недорисованных голов.
Персонажи агитации сразу заиграли новыми красками и приобрели живой смысл и
обиженное выражение.
Далее старшина был краток.
— Еще раз увижу. И вас на этом плакате самих по контуру обведут. А потом
закрасят. И отмаркируют. Согласно боевому расписанию. Легче будет так, чем
отскрести.

С тех пор самоволки прекратились. Не во всем училище, конечно.
Но у этих двоих — навсегда.

//sigurd