Риск

Широка Русь, друзья мои. В ней, вы знаете, много дремучих заповедных лесов, высоких скалолазных гор, глубоких водных рек и плодородных землистых полей. Леса облюбовал разный лесной зверь, жук и суровый грибник. От гор сам не свой орёл, лыжник и добрый хач. Водоёмы заселил хитрый плодовитый карась. На бескрайних просторах полей правят бал сурок и крестьянин. По весне, чуть солнца луч согреет землю, крестьянин принимается пахать, и сеять, и боронить. Сурок жрёт. Летом крестьянину не до блядок, он косит траву, поливает и пропалывает помидоры. Сурок той порой жрёт. Осенью крестьянин собирает урожай, консервирует помидоры и ставит в теплый угол брагу. Сурок жрёт истово, предвещая наступающие холода. Зимой же усталый сурок спит. А крестьянин принимается жрать, и в этом никаких границ не осязает и осязать не хочет. Наш Вовчанга, как и многие иные, произошёл из старинного крестьянского рода. Столетьями, из года в год, вовчангова семья закапывает в землю и выкапывает из неё же клубни картофеля. Весной зароют мелких и мало, осенью выроют много и больших. «Чудо!» — воскликните вы и разрыдаетесь. «Обычно дело» — небрежно бросят они в ответ и сноровисто поправят онучи. Так жили испокон веков. Себя кормили, скотов своих и городского жителя за деньги. Но вот настали новые времена, и родился на свет Вовчанга, и был он предпоследним мужчиной в роду, и получил образование верхнее, и трудился в городе, на должности. Однако на картофельно-земляные работы ездил исправно. Вот и этой весной, в
один погожий день, из вовчанговой мобилы раздался тревожный гул звонка.

— Здравствуй, Вовчанга — сказал телефон.
— Привет, мама — сказал Вовчанга.
— Пришла пора сажать в землю-кормилицу клубни картофеля, Вовчанга.
— Да, мама.
— Приезжай в эту субботу. Но помни! Отцовский радикулит свиреп, дядя Толя в Сургуте, сын его Петр, брат твой двоюродный, в армии, а Колян, зять наш, пропойцей оказался,
плутом и уголовником. На тебя ответственность возлагаю, Вовчанга.
— Но, мама+
— Чо бля мама?! Чо мама? Возьми с собой друзей. У тебя ведь есть друзья?
*
Субботний полдень ласково согревал белые тела жаркими фотонами солнца. Тут и там обильно цвели сакуры. В ведре с колодезной водой нежились бутылки спиртного. На углях
шкварчало мясо.
— А всё-таки есть хорошие стороны в классовом неравенстве вообще и обнищании села в частности — я подрезал огурцы и поправил средь травы стаканы.
— Чо ты сказал сейчас? — Митюня сморщил лицевые органы и придирчиво осмотрел налитое — Где бля неравенство?
— Он сказал заебись — Вовчанга усердно отжимал майонез в тарелочку — Заебись что мы имеем возможность за пятьсот рублей и три литра бухла пригласить любителей посадить
картошку на чужой территории.
Вовчанга привстал и строго оглядел согбенные спины мужчин мексиканской наружности, споро погребающих семенной материал в толщу вовчанговой земли.
— А что, барон — я откинулся на пышные ватники — Не подумываете ли Вы удалиться от сует и тщеты большого города и вести размеренную жизнь землевладельца? Бухать сэм, спать на
сене и срать в малине, а?
— Коз заведёшь себе — Митюня лихо махнул, не вынимая изо рта травинки — Селянку дородную повстречаешь. Сегодня коза, завтра селянка. Коза. Селянка+
— Нет, господа — Вовчанга основательно пригубил — Спокойная жизнь не по мне. Страсти пленяют меня, азарт и адреналин. В душе я авантюрист, дерзок и склонен к побегу. Есть
одна идейка+
— Блядь, опять начинается.
— Нахуй твои идеи, Вовчанга, участковый и так волком смотрит.
— Да вы послушайте сначала! — вовчангов глаз возбуждённо блеснул сквозь стакан — Верная тема!
— Статьи какие?
— Мошенничество и сбыт фальшивых денег — быстро ответил Вовчанга — Но нам их вменять не будут! Риски почти нулевые, я все обмозговал. Слушайте.
Митюня снял с углей мясо, я обильно оросил кубки и Вовчанга повёл свой рассказ.
— Не так давно, друзья мои и подельники, я прочёл роман популярного сетевого писателя. Там про казино. Я окунулся в атмосферу азарта, лёгкой красивой жизни и дерзкого
мошенничества. Впечатлился я, много думал и разработал-таки элегантную авантюру. Что бля?! Не надо на меня смотреть такими овальными глазами. Без вас понимаю, что казино —
дорого и с нашими ебалами небезопасно. Мы туда и не пойдём. Мы выставим людей, которые давно заслужили этого. Напёрсточников.
— Ёбаные кости — я изрядно плеснул по стаканам — А напёрсточников наёбать — это легко и безопасно, как в песочницу написять.
— Оторвут ноги, Вовчанга — Митюня взял пузырь и дополнил стаканы доверху — Короткий станешь, постоянно будешь студить жопу и наступать на яйца.
— Что деньги отнимут ладно, не отняли бы честь — я пристально как мог всмотрелся в авантюриста — Дорожишь ли честью, команч? Лелеешь её? Ежедневно ли моешь?
— Да ладно вам. Всё пройдёт гладко. Играть будем не в нашем городе, косить станем под залётных москвичей. И деньгами рисковать не придётся. У меня дома лежат шестьдесят две
фальшивые тысячные бумажки. От настоящих хуй отличишь. Колян подарил, зять. По пьяни. До отсидки ещё.
— Вовчанга — Митюня внимательно жевал томат — ты безнадёжно порочен, безнадёжно. Давай выкладывай детали.
*
На залитый пивом и светом перрон узловой станции Канаш из дверей спального вагона проходящего поезда сошли трое лощёных столичных ухарей. Ехали-то они в общем, но на перрон
сошли из спального.
— А что, бабуся — развязно обратился один из них к старушке с пивом и пирожками — где тут у вас можно недорого акции купить?
— Нда-а-а — второй придирчиво осмотрел ногти на своей руке — совсем маникюр расшатался. А в этой дыре поди и отманикюрить никто нормально не сможет.
— А что вы хотели, ребята — третий критически оглядел здание вокзала — Ведь это мы, москвичи, спиздили у этих наивных провинциалов все деньги.
Ведя такие разговоры, проезжие гости не спеша, но достаточно прямо двигались к краю вокзальной площади, где между ларьков, на расстеленном куске линолеума бодро сновали синие
стаканчики и кипели страсти игры. Подойдя к играющим рабам азарта, хлыщи живо заинтересовались процессом.
— Что-то я не пойму — первый брезгливо озирался — Хулио все стаканы-то одноцветные у вас? Чёрное где, красное? Почему не по сукну зелёному гоняете? Бабочка ваша где, товарищ?
— Скажите, милейший, а можно ли на два стаканчика сразу ставить? — покровительственным тоном осведомился у мошенника второй.
— Можно. Выплата три к двум. Стаканчики не сплитуются. Подходи, угадай — получи бабалай!
Оставленный на секунду без внимания третий стервец вдруг вынырнул из ниоткуда, с тремя полторашками джин-тоника в руках, и деловито раздал по одной товарищам.
— Ты чо творишь, сука?! — благодарно вопрошал его взглядом второй-Митюня.
— Ты блядь что, паленую тыщу разменял, шланг ты клистирный?! — немым гитлером смотрел на Вовчангу первый-я.
— Всё охуенно, Москва! — третий повеса беззаботно оскалился и, достав из кармана перетянутую резинкой стопку тысячных бумажек, ткнул пальцем в оператора напёрстков — Давай
крути свои стаканчики, лукавый мучачо. Куражиться будем.
Мучачо зашуршал своими инструментами обмана. Потекла игра. Пошло обоюдное наебалово. Вовчанга ставил каждый кон на два стакана, и всегда по тысяче рублей. Время от времени
добрый мучачо позволял Вовчанге угадать, и тогда выигранную пятихатку тот прятал в карман, а тысячную снова пускал в дело. Таким нехитрым макаром в кармане московского
озорного гуляки медленно, но верно копилось отработанные сальные дензнаки, а в кармане счастливого дельца от игрового бизнеса — резаная бумага. Случись выигрыш, Вовчанга
принимался громко клокотать, поливать гортань пойлом, и мерзко пританцовывать. В моменты неудач кручинился несильно и опять же жрал смертельный лимонад. Мы с Митюней тоже
довольно щерились, булькали шипучкой и исподтишка озирались по сторонам на предмет путей внезапного отступления. Митюня к тому же мял в кармане поношенный отцовский кастет.
Добыча росла, причём росла у обеих играющих сторон. В лапах Вовчанги оставалось всего три неизрасходованные бумажки, когда вокзальный голос объявил о грядущем отходе поезда.
— Полно Вам, Достоевский, не проигрывайтесь в пух — я положил руку Вовчанге на плечо — Пойдемте.
*
Мерно стучали колеса. Свет вечернего солнца через стекло окошка тамбура играл бликами на наших героических лицах и зажатой в моём кулаке куче смятых тысячных бумажек.
— Ты зачем, негрила поволжская, деньги выигранные разбрасывать стал? — я укоризненно ткнул кулаком вовчангову грудь — Зачем кричал про нацпроект «Халява», сучара?
— Чтобы погоня отстала. Верный метод, в кино видел. А вот ты почему эти бумажки не бросил? И вообще, нахуя ты их у этого мучачи назад отнял? Как преступник какой-то.
— А хуле. Митюня его когда наземь уронил, а тот опал уставший, тыщи так и выглянули из кармана, так и выглянули. Пропали бы. Пришлось забрать — я перевёл взгляд на Митюню — А
ты, тайсон-в-детстве, ты зачем ему переебал кастетом-то? По какой причине?
— А я ему переебал по очень простой причине. Потому что наш мастер игры, хоббит блять перезрелок, в ответ на «Пойдёмте» подорвался как в жопу проткнутый и помчался к поезду.
Да еще вопил «Сваливаем, сваливаем быстро». Того и гляди могло возникнуть недопонимание — Митюня достал кастет, носовой платок, и, протирая прибор, приблизился к Вовчанге —
Ты, вафля пионерская, зачем побежал, а? Орал дурным голосом зачем?
— Нервы — Вовчанга потупился — Тревожность я ощутил.
Секунд семьдесят мы молчали.
— А что — почесал затылок Вовчанга — Когда следующая станция? Может там повезёт?
Свет вечернего солнца через стекло окошка тамбура играл бликами на наших героических лицах и зажатой в моём кулаке куче смятых тысячных бумажек.