Уставные взаимотношения (Сказ 6)

Два раза в месяц, чтобы не было скучно, курсантов военно-морского училища
N*** заставляли перекрашивать здание штаба. В натуральную величину.
Всю трехэтажную постройку, изнутри и снаружи.
В начале и в конце каждого месяца повторялась эта ритуальная пляска в
респираторах, когда половина участников выносила на улицу столы, стулья и
сейфы, а вторая половина с муравьиным видом лазила туда-обратно и переводила
гамму из нежно-розовой в нежно-зеленую и наоборот.
Командованию это не надоедало никогда, а приезжих проверяющих такая
оптическая иллюзия даже забавляла. Был штаб розовый — и нате, уже зеленый,
вот здорово! А не выпить ли «адмиральского чайку» за это дело?
И пили.
Кстати, перед штабом стояла статуя. Когда-то (дела давно минувших дней) она
изображала гордого военмора в бескозырке, бушлате нараспашку и клешах.
Военмор был с автоматом и рвался в бой. Но после того, как статую
бесчисленное количество раз обновили, щедро обливая серебряной краской (это
делалось к каждому празднику), военмора узнать стало уже нельзя.
Больше всего это напоминало скульптуру: «Снеговик, уставший после Нового
Года». Краску пытались отбить, но только превратили автомат в пистолет с
прикладом.
К чему это я?
Да к тому, что, несмотря на многочисленные прискорбные последствия,
энтузиастов в Вооруженных Силах хватает.
Вот, например, старшина первой статьи Россомахин.
В то время, как штаб красили, он на заднем дворе поспорил на бутылку
дефицитного виски, что поднимет «Волгу» начальника училища. Правда, не всю,
а за задний бампер.

Виски выставили на поребрик, и эпопея началась.
Правда, она тут же и закончилась. Россомахин «Волгу» поднял. В самом деле,
чего там поднимать-то? Он крякнул, напрягся и оторвал ее заднюю часть от
земли примерно до коленей.
Через две секунды, в торжествующей тишине, оторвался бампер, за который наш
герой тянул. «Волга», хрюкнув, упала на рессоры. Что-то заскрежетало, и
машина окончательно села вниз. Самая незадача была в том, что из штаба в
этот момент как раз вышел товарищ Разумовский, который собирался на «Волге»
отправиться по своим неведомым делам. Увидев машину, присевшую, как перед
низким стартом, капитан-лейтенант тоже присел и стал очень внимательно ее
разглядывать.
Присутствовавшие потихоньку испарялись, пока не остался только один
Россомахин, виновато и задумчиво вертевший в руках бампер.
— И кто это сделал? — в полной тишине спросил Разумовский. — Какая писька
вялая это сумела оторвать? Чьи седые яйца мне за это целовать взасос? А?
РАС-СА-МАХИН! СYКА!
Да, у начальника училища было очень давнее и близкое знакомство со
старшиной, поэтому он продолжал рыть землю копытом.
— ГА-А-НДОН МЕЛКОДЫРЧАТЫЙ! В жопу, в жопу себе этот бампер запихни и там
зафиксируй на болт! Стоишь тут… тополь с Плющихи! Отрастил себе члены
все… все члены, кроме головы! Старшина! Ну ладно, вот они — ты на них
посмотри! Дети скрюченных 6лядей от хромого папы! Им что хyй, что палец —
тут же понеслись, радостно чавкая, как к мамкиной сиське! Но от тебя!
Такого! Не ожидал! Свежеё6аный тиранозавр! Ты этот бампер мне на сопли свои
приделай… или на слюни! Развесил тут слюни бахромой на бутылку!
Россомахин сопел и клонил могучую шею. Он чувствовал себя виноватым, а
поэтому не отвечал. Хотя мог.
Разумовский, который стоял перед ним на цыпочках и махал руками, издалека
был очень похож на оперного певца. Потом он отобрал бутылку виски и ушел.
Старшина первой статьи вызвал к себе двух курсантов. Из тех, что с
выпускного курса. Он передал им бампер и лаконично сказал:
— Приделать. Вон туда. В полчаса. И свободны до двенадцати ноль-ноль
завтрашнего дня. Выполнять.
Обалдевшие от неслыханной щедрости старшины, курсанты постарались.
Бампер был приварен намертво, так что теперь «Волгу» можно было поднимать за
него хоть башенным краном. С рессорами вышло хуже, но Разумовский все равно
уехал по делам — тихим ходом, ласково глядя в окно на Россомахина и улыбаясь
чему-то своему.
Тому, впрочем, было уже не до машины.
Оставшись без виски, он экзаменовал дикого курсанта-тунгуса Федорова,
пойманного, вместо покраски штаба, на турнике. Допрашивал с пристрастием по
Уставу караульной службы.
Еле начавшись, тут же все и закончилось.
— Ну? «Часовым называется…»? — навис над Федоровым старшина, словно циклоп
над Одиссеем. У тунгуса не было овец, чтоб среди них спрятаться, поэтому
приходилось отвечать. Но отвечать он не мог.
— Часовым… называется…
— Ну?
— Часовым…
Через десять минут Россомахин был доведен тунгусом до каления, как
Тунгусский метеорит.
— Федоров, ё-ё-ё-ёпт! Ну… выхyхоль! Мамонт трелевочный! Иди! Иди вон туда,
где «газик» стоит, заберись в кабину и обними ручной тормоз! Понял? Обними и
поцелуй… в головку прямо! Это твой папа потому что! Стоять!
Па-на-ра-жа-ли! Идиотов! Часовым, Федоров, называется вооруженный
караульный, выполняющий боевую задачу по охране и обороне порученного ему
поста! Вооруженный! Мозгами вооруженный, а не только хваталками, под
метровый хyй заточенными! Ты понял, или тебя прокомпостировать?! Если
трудиться головой не можем, будем трудиться всеми руками и остальной жопой!
Старшина поступил просто и гениально.
Трудотерапия всегда была его коньком. От всех болезней.
Он нашел китайскую пластиковую метлу и с хрустом отломил от нее рабочую
часть. Потом насадил ее на здоровенный лом, весом килограммов пятнадцать, и
торжественно вручил Федорову.
— На! Это праздник, который всегда с тобой. Аллею видишь? Мети ее до самой
караулки, пока чистой не будет. Блатная работенка, это не на турнике
крутиться. Потом придешь и доложишь, кто такой часовой и почему это тебя
потрясло до глубины души, ясно? Кру-хом!
И Федоров мел.
Долго шевеля про себя губами.
Наверно, вспоминал про часового.
А товарищ Россомахин в тот вечер все-таки нажрался, и крутил на турнике
подъемы с переворотом, пока не зашатались столбы, залитые в бетон почти до
центра Земли.

//sigurd