морген, бля…

14 сентября, 2009 в 2:20 мск. Запостил:tankist

утро

237 комментариев на “морген, бля…”

БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 02:30
ХУЙорген бля
SashKo
14 сентября, 2009 at 05:31
Морген!
s42.radikal.ru/i095/0909/0c/69bebf037a83.gif
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 02:31
какой наХУЙ морген, я еще даже не падрачил
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 02:31
палажу ХУЙ на пиздистал
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 02:46
Морген камрады!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 02:52
Утренний ХУЙ!
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 02:58
оябу превет, здарога Бляс.
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 02:59
морген — гавно, драчиц не на чта.
SashKo
14 сентября, 2009 at 05:59
Сепул праебал пароль на сайт… Инф вышли ему напоминанку!
blezg
14 сентября, 2009 at 03:00
Отагвот бля.и хуле там рассол иле пиго???
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 03:04
ЦП превед! Блезг здравсвуй!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 03:05
Чирег!
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 03:18
и чочо? чилавечиский морген будит или в панедельниг можна ни драчиц?
blezg
14 сентября, 2009 at 03:43
есле нидрачить a панедельнег- пиздец неделя ниначноццо воттаг.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 04:09
Сцуко, каг работать ниахота… Пиздец проста…
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:10
ХУЙ
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:11
Цлонге:
наХУЙ их в наш клуп.
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:13
Бейсик-ХУЙейсик
Basileo
14 сентября, 2009 at 04:14
Я ф суббото утрам такую рожу видил в зеркали.

Здрасти жэфтоне!! Апять панидельнег! Епитить!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 04:18
Базилео здарово!
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:21
нада съездить в аХУЙевайск.. а то заибалсо
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:21
пелотка на фотке паходу ХУЙинзы праибала наХУЙ
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:22
теперь ХУЙярит шарами-шарит но ХУЙ чочо найдет!
Basileo
14 сентября, 2009 at 04:22
Чочо са времинем? Шефъ калайдер разагнал?
blezg
14 сентября, 2009 at 04:24
моргену срочна влючице «валшэбнэ кролег»- пусть бльуйот нах!!
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:25
БльАС
это шыфрофка — «ХУЙ чочо найдет», подразумевается что получит большой и чистолюбивый ХУЙ.
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:26
кстате, БльАС
каг тут навечьги к слову ХУЙ атносятцо?
а то йЯ давненьго нефтыкал ф сратч.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 04:28
ХУЙ!
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:30
шкода драсвуй!
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 04:36
ХУЙ
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 04:38
ХУЙаццать
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 04:40
девачка проста хочет ХУЙя
Basileo
14 сентября, 2009 at 04:44
Я многа прапустил за выхадныи? Чочо Шефъ гаварит? Где был? Чочо делал?
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:45
Палтос?
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 04:45
Базилео: ты прапустил многа высераф са словам ХУЙ
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:47
митро меш украиной и москвой, ХУЙле фсё просто…
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:48
цотко?
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:49
ХУЙотко..
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:50
1000 ХУЙев
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:51
мульон ХУЙофф!
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:52
# КОЛХОЗ
September 14th, 2009 at 07:51 КОЛХОЗ

Митание тапара в галаву, исчо не придумале?
===========================
Митание тапара в ногу другу изучил ужэ лет семь назад. Пра галаву недумал, ибо отправят наХУЙ туда де нет тырнета.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 04:56
БльАС йа бэ сказал даХУЙа высерав со словом ХУЙ!
HocoK
14 сентября, 2009 at 07:56
думаю ужэп с первава раза непапал бы, время утекло..
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 04:57
Морген, камрадэ!
HocoK
14 сентября, 2009 at 08:00
йЯ про тюрьму, а вот в тюрьмочках думаю есть…
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:06
Шкода морген!
Basileo
14 сентября, 2009 at 05:08
# БльАцкий Сотона
September 14th, 2009 at 04:45 БльАцкий Сотона

Базилео: ты прапустил многа высераф са словам ХУЙ
================
Бляс, я с табой полнастью сагласин. Нипраститильная аплошнасть.
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:13
Plhfcnt!
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:13
бля…зоибала раскладка нирусска…
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:16
Мухе расладку фтопку! Здарово!
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:16
Шкода ты тута?
йа фсубото с саседкай пазнакомелса.. ничотак))) угадай каг завут? 🙂
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:17
а у миня аднаво нифстает на этат Морген?
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:20
Бля! Фтопку зарядники а-ля «Евросеть»!!! НиХУЙа низаряжает.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:22
ХУЙ
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 05:22
Н А Д Ь Я ?????
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:25
# ™shcoda®
September 14th, 2009 at 05:22

Н А Д Ь Я ?????
=============
ога))))) я прям чуть ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ не скозал)))))))
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:28
Х У Й !
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:37
Сораг?
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:38
Сораг!
Leligg
14 сентября, 2009 at 05:39
ПАЛТОЗЗЗЗЗ!!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:53
ЦТО!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 05:53
Ниганяццо сучечки! Вечирам приду, праверю.
HocoK
14 сентября, 2009 at 09:07
пайду к цлонге в лес за ежывикой. не ссорьтесь тут!
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:08
ХУЙ!
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:08
палтос-ХУЙос скора?
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:09
блядь, а шо за пилотка на картинке, хде та я иё уже видил
blezg
14 сентября, 2009 at 06:09
каму палтозег???
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:09
ХУЙ!!!
blezg
14 сентября, 2009 at 06:09
илекаг???
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:09
50!
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:10
илекаг!
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:10
Куку, наХУЙя ты палтос праебал?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 06:24
Добрэ Утра, Жэфтонэ.
с панидельнегам.
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 06:24
чочо за хуета? я уже и с абеда пришол а постэ новэ тютю.
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 06:26
Leligg
September 14th, 2009 at 05:25

# ™shcoda®
September 14th, 2009 at 05:22

Н А Д Ь Я ?????
=============
ога))))) я прям чуть ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ не скозал)))))))
==========
харошее имя… и глаген — редкае (с)
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 06:27
ЦЪ, превед!)
Йа паехал на работо… Сраць кучно, скора буду!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 06:27
Превед Цлонег!
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 06:29
Шкода, ОЙАИБУ, превед!
мну пшла за ежевикой…
набиру — сварю кампоту.
так хоццо. кампоту.
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 06:30
ничоссе…
10:30 мск, а ув. камрад Шкода ишшо дома…
прагульщег ))))
знатна видаць фчира пагулял))))))
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 06:32
Ояибу, пора и тибе там паучаствавать )))
тока лучше бы ани метяли мобилы в кирпичную стену

Установлен новый национальный рекорд в метании мобильника

Женщины стали главными героинями прошедшего сегодня в минском парке Челюскинцев седьмого открытого чемпионата по метанию мобильных телефонов. Только Ольге Зуевой удалось превзойти национальный рекорд: девушка бросила трубку на 44,35 м, что на 10,55 м больше результата Татьяны Алексейчук, который она показала в 2008 году, передает корреспондент БЕЛТА.

Среди мужчин лучшим стал Сергей Тимонович: он метнул свой мобильник на 82,10 м.

А вот Юрию Тарасюку, который на протяжении двух лет «держал» рекорд Беларуси, в этот раз не удалось улучшить даже свой собственный результат: сегодня он бросил трубку на 71,30 м. Хотя до начала состязания Юрий был настроен решительно. «В этом году попробую забросить свой мобильник дальше отметки мирового рекорда — 94,97 м», — сказал он корреспонденту БЕЛТА. К слову, бросок Юрия Тарасюка по-прежнему остается лучшим в нашей стране: в 2007 году он метнул свой телефон на 94,41 м, что всего на полметра меньше мирового рекорда.

Поучаствовать в необычном состязании смогли все желающие, готовые испробовать на прочность свое надоевшее средство связи. Победитель был выбран из четырех лучших претендентов в трех номинациях — самый дальний (мужчины и женщины соревновались отдельно), самый точный и самый эффектный бросок. Причем по правилам состязаний каждому участнику предоставлялось только по одной попытке для броска. По традиции победитель чемпионата Сергей Тимонович получил в подарок новый мобильный телефон.

Чемпионаты по метанию мобильных телефонов в Беларуси проводятся с 2003 года, когда сразиться за звание лучшего мобилометателя пришли 85 белорусов. С каждым годом состязание становится все более популярным, и в нынешнем году в нем участвовали более 130 человек.

Организаторы чемпионата по метанию мобильных телефонов — газета «МобилА» и администрация Первомайского района Минска.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 06:40
Б/П ! ПОРА!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 06:41
Риальна! Апстену лудшэ!
Leligg
14 сентября, 2009 at 06:51
# OYAIBU
September 14th, 2009 at 06:41

Риальна! Апстену лудшэ!
===============
йа п сказал красачней))))))
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 06:51
йа кнешн не Ольга Зуева, но тож ебанько весьма…
прошлэм годам с лодке в джынсах сиганула за борт и ток в ваде дапёрла шо тлп. в кармане… намана летел… хачю чимпиёнат па метанию ёбных ноутов. золата — мне.
blezg
14 сентября, 2009 at 06:57
вот где правелно нужно прибать и тилипон и нотэбуг!!!! проста празнег какойта!!
Leligg
14 сентября, 2009 at 06:57
новэ фпринцыпе уже пара….
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 07:02
Атмечусь
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:03
новый-ХУЙовый
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 07:04
2 Мухе
Ога… Особый шик энта када флэшка выскакиваит папалам переломатая)))))))
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:05
Мами, ане миня абиделе!!!
ни ф том магазе де рыпку и выпечьку брале, не.
в ближнем. ахуенная классика… 20 компактов в ахуительном качестве. альбом са всеме ололо и пыщь-пыщь… да похуй шо ента поебень 350 гривен стоит… бля, сиравно не дале… даж пад залог нидают Грига перекатаць. бля, не стану больше им сидюки песаць. пшли нах… гады.
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:12
класика-ХУЙясика
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:13
ЦЪ, и наХУЙ тибе этат Григ, лучше даслушай да канца альбом Лены Зосимавай и палучи в падарак Харлей Дэвидсан
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:19
бля, шо за пелотка на фотке?
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:23
HocoK
September 14th, 2009 at 07:22

теперь ХУЙярит шарами-шарит но ХУЙ чочо найдет!
==========================
так ей ХУЙ как раз таки и нужен
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 07:28
Йа приехал на работо!
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:31
БльАС, та нихОчю йа Лену Зосимову…
аХУЙеть у тя память…
мну ужэ даж забыла хто енто. шот с Титомиром было такое.
блять, да Грига я хотела…
чо им, жалко? сами слушают… се жеж свои…
на 15 мин просила… отношение выбесило. поХУЙ.
kuku
14 сентября, 2009 at 07:31
Шо за унылоговняный морген-хуйорген?
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 07:32
HocoK
September 14th, 2009 at 07:26

кстате, БльАС
каг тут навечьги к слову ХУЙ атносятцо?
а то йЯ давненьго нефтыкал ф сратч.
========================
а ХУЙ иво знаед, но в любом случае слова ХУЙ не терпит к сибе ХУЙёвава атнашения
kuku
14 сентября, 2009 at 07:32
И йа приехал на работо! Здравствуйте товарищи!!!!!
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 07:32
да вы ахуеле челе???
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:33
токма из уважения к телепонистам 1000 ХУЙев
blezg
14 сентября, 2009 at 07:35
йобан6апагалавебля.скора цто. де новэ моррген де шеф???
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:36
Шкодо, Куку… вы шо? адин афтобус юзаите?
хто к каму на работто приехал?
Шкодо в Адесо иле Куку в мск?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:47
се в отпузге…
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:47
малитизь на Танкиста, Отвала и Друню…
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:48
ент йа про новэ псты…
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:48
ща от кто-то агребёт…
ఊ• Šê® •ఋ
14 сентября, 2009 at 07:48
100
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:48
ЦЪто!
ఊ• Šê® •ఋ
14 сентября, 2009 at 07:49
вот както так и спиздели сотку
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:49
так и знала…
апяць засада..
лан, пшла за ежевикой.
хуле делаць…
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 07:50
новэпостэбудэ?
КОЛХОЗ
14 сентября, 2009 at 07:51
Митание тапара в галаву, исчо не придумале?
КОЛХОЗ
14 сентября, 2009 at 07:54
HocoK

September 14th, 2009 at 07:52
# КОЛХОЗ
September 14th, 2009 at 07:51 КОЛХОЗ

Митание тапара в галаву, исчо не придумале?
===========================
Митание тапара в ногу другу изучил ужэ лет семь назад. Пра галаву недумал, ибо отправят наХУЙ туда де нет тырнета.
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Ну этт если ты снайпир…
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 07:58
НосочЬке, Вы думаице шо ТАМ нет тырнета?
шож терь, жыць вечЬна?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 08:07
не. памерець в турме мну нисагласна.
не. мну свабоду шыпка лублу.
—
тэээээкс… аннннну пшла атседова за ежевикой…
(звук самапинания….)…
йа жеж кампоту хачю.
вроде… бе.
MamaDida
14 сентября, 2009 at 08:23
бобраутра заапарг.
Leligg
14 сентября, 2009 at 08:23
а щас полдивятава утра иле вечира?
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:31
ХУЙясе насрале то!
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:32
прив фсем ково невидел. йя ушол тапор тачить.
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:32
двецотки вазьмёте?
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:32
или мну вазьмет?
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 08:33
Мамо здравствуйте!
🙂
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:33
де фсе?
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:33
поХУЙю…
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:34
Двецотги!
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 08:34
Лёлег, раз на глагне Морген, то навернае утра…
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:34
так што: ХУЙ!
HocoK
14 сентября, 2009 at 11:36
# Basileo
September 14th, 2009 at 11:34 Basileo

Носок, ты фкурси, шо мы с табой у ЦЪ ижевику спизделе?
=======================================
йЯ видел потс, четал. кстате нечотаг ежывиго была, йЯ щас ушол, за маргофкой для клуба, если Цлонге обижэна за ежывигу-пусть заходит ф клуп за маргофкой.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 08:43
Комунары- кому нары?
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 08:49
бобраутра заапарг ифсех иво жэвотныи
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 08:50
Ачемчем заапарг ат звиринца атличаица?
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 08:55
сверим чясы 13:49
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:03
Дюса здарово!
MamaDida
14 сентября, 2009 at 09:03
всем спать.
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 09:05
# installat
September 13th, 2009 at 05:32

как вы заебали со своим албанским
——————————————-
пака миня небыла вы кавота … таво…
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:09
Я припездел ис суда. Бобрэ день.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:10
А чочо время таг многа?
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:13
Я сутра паднемал тему чясоф, фсем была поХУЙ. Праснулесь штоле, сучечки?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:13
Цлонге ужо вирнумшесь!!!
Цлонге понило, шо нихочит кампоту…
—
так… пъел в своё удавольствие ежевики… сабрале. гадены.
с утрева нан зафтро. развилос умникофф. маю ижевику тыреЦЪ.
—
Драствуй Мама. вазвратилесь мы ни се… баиском бе .. (с)
как Тваи ОЛОЛО?
—
Драстуй, Дюся Бико.
MamaDida
14 сентября, 2009 at 09:13
Базиль, чо ты каждый день с утра до вечера по судам шкеришся? ты там всех судей, поди, замучал.
MamaDida
14 сентября, 2009 at 09:17
бобра-бобра, Цлоне.
дык кжысь ежевико ужо фсьо… отошло…
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:19
Мами каг насяльника?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:20
Бобрэ, Базиль…
Бобрэ.
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 09:21
2 ЦЪ Насокта втвойлес пабижол. Пасленню йагодку сарвёт! Бис кампота сеастанцца!
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:21
Стосораг?
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:21
Стосораг!
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 09:22
Брэд сутяжнечства?
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:22
Стосорагнахбля!!
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:22
MamaDida
September 14th, 2009 at 09:17

бобра-бобра, Цлоне.
дык кжысь ежевико ужо фсьо… отошло…
————-
Мами, ниХъа.
он ёна… пално вдоль маей ж/д
Ти шо нифдухе?
————
некторыи пзЪдят пра суды, а сами маю ижывику тырят ))))
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:23
OYAIBU
September 14th, 2009 at 09:22

Стосорагнахбля!!
—————-
))))))))))))
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:24
А батарея фсьо нисадицца. Йа ахуе. Какая настырная!
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:24
Мамо, жеж работо такое. Дел очинь многа. Я уже судей фсех знаю, есле полдня ф суде нипраипал, то да вечира нимагу никаг дасидеть, очсильна устаю сидеть.
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 09:24
Ывхадныи двух хвранцузаф учел парусске гавариц. Бльа абассака. Каг албанске! Типерь сам гаварю: Как ты сибя ЩУФСТУИШ?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:24
Дюса Бика
September 14th, 2009 at 09:21

2 ЦЪ Насокта втвойлес пабижол. Пасленню йагодку сарвёт! Бис кампота сеастанцца!
—————-
от жеж сцукованы… НосочЬке с Базилем ))))))))))
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:26
…
Leligg
14 сентября, 2009 at 09:26
вы ищще низоибалесь в моргене сраць?
мож митенх устроить?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:26
Дюса Бика
September 14th, 2009 at 09:24

Ывхадныи двух хвранцузаф учел парусске гавариц. Бльа абассака. Каг албанске! Типерь сам гаварю: Как ты сибя ЩУФСТУИШ?
————
с хрянцузаме шпрехала ингишем..
усццацо… мона ващще не говориць. такая артикуляция, шо сё ясно бис слофф, и хз куда атайти шоб не зашыбле )))))
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:27
150д
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:27
# Black_Soul
September 14th, 2009 at 09:22 Black_Soul

MamaDida
September 14th, 2009 at 09:17
некторыи пзЪдят пра суды, а сами маю ижывику тырят ))))
____________________________________________
Цлоне, шо за енсенуацыи? Ты шо сама нивдухе? Хде ты видила юристав, тырющих ижевику.
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:28
нинавижу суды…
аллергия….
MamaDida
14 сентября, 2009 at 09:28
OYAIBU

September 14th, 2009 at 09:19
Мами каг насяльника?

===хуле иму сделаеццо,жывой,в Сумы поехал. бить его не стала. нельзя бить слабых и калек.

Цлоне, ага, нивдухе. патамушта невыспамшись и сильно заибамшысь.
OYAIBU
14 сентября, 2009 at 09:28
ДАЙОШ НОВЭ ПСТО!
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 09:29
вот поебеньта
MamaDida
14 сентября, 2009 at 09:29
Я стою у ресторана,
Замуж поздно, сдохнуть рано.
Не пойти ли в турпоход,
Может, кто-то отъебет?
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:30
Базиль ))))))))))
угумЦЪ… йа, например )))) в зеркале сёдни ся видела )))))
нискладшыйся ййурысд )))))
так и научмлас ижевику тыреЦЪ))))
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:32
MamaDida
September 14th, 2009 at 09:28

OYAIBU

September 14th, 2009 at 09:19
Мами каг насяльника?

===хуле иму сделаеццо,жывой,в Сумы поехал. бить его не стала. нельзя бить слабых и калек.

Цлоне, ага, нивдухе. патамушта невыспамшись и сильно заибамшысь.
—————
бу… дабирус йа да них..
атмщю…
сцуке.
™shcoda®
14 сентября, 2009 at 09:38
Семейство Шмуклеров производило гвозди на протяжении всей жизни, прадедушка был гвоздоделом, дедушка, потом папа. Когда они приватизировали этот завод по производству гвоздей, папа говорит сыну: «Фима, я 30 лет на производстве и ни разу не был в отпуске… Давай ты останься за директора, а я хоть на месяц уеду с мамой, отдохну …» — «Папа, я же не специалист, я маркетолог, я рекламист!» Папа: «Сыночка, у нас полные склады гвоздей! Ты только поруководи, попродавай эти гвозди, а я через месяц вернусь — и всё будет в порядке!» Сын остался, папа уехал. Через две недели папа получает телеграмму: «Папа срочно выезжай гвозди закончились». Папа приезжает: «Как — закончились?!» Фима: «Папа, я дал рекламу…» Папа: «А ну, покажи!» Сын показывает макет биллборда; на нем изображен Иисус Христос, прибитый к кресту, и надпись: «Гвозди Шмуклера — держатся уже 2000 лет». Папа говорит: «Фима! Ты, конечно, идеальный маркетолог, но ты идиот! Как можно было изображать Иисуса Христа на рекламе? Мало нас, евреев, били, погромы устраивали? Немедленно снять!!!» Папа дал команду, нарастили производство, Фима снял рекламу, папа уехал отдыхать дальше. Через две недели опять приходит срочная телеграмма: «Папа срочно вылетай и эти гвозди закончились». Папа прилетает: «Что, опять реклама?» Фима: «Да, только успокойся — никакого Иисуса Христа, всё как ты просил». Папа смотрит на макет биллборда — там изображение пустого креста, без Иисуса, и надпись: «Если бы у вас были гвозди Шмуклера…»
Цтальная Печинь
14 сентября, 2009 at 09:39
новэ нету — пойду дамой. всем пакаки.
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:39
ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ)))))))))))))
пади боян но смишно ))))))
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:41
тайти мну гвоздь Шмуклера!!!!
ПнемПень
14 сентября, 2009 at 09:43
MamaDida

September 14th, 2009 at 09:29
Я стою у ресторана,
Замуж поздно, сдохнуть рано.
Не пойти ли в турпоход,
Может, кто-то отъебет?

==
есле ты у ристарана,
то нипозна и нирана.
Будит пряма всамый раз,
есле ОН ни п…з.
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:47
Чуччо — сразу Байзель.
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:48
500 спижжу.
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 09:51
Щитайу што каждэ ~~турист~~юризд можт сладенько йаготко писдануц!
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:56
MamaDida
September 14th, 2009 at 09:29

Я стою у ресторана,
Замуж поздно, сдохнуть рано.
Не пойти ли в турпоход,
Может, кто-то отъебет?
———————————————
кста, о пеших прогулках…
от йалтинец фчира мну привёл фпалне нужного и грамотного человека
от с ним и буду пешестовать по Крыму..
грамотнэ…
наерн на Ай-Петри первая прогулка буит…
Basileo
14 сентября, 2009 at 09:56
Дюса, к. 166. И кисульку пагладеть.
Black_Soul
14 сентября, 2009 at 09:57
ибо велик не потяну…
практике мало…
да и не очень лублу…
йа шот 11 сваим более даверяю…
Дюса Бика
14 сентября, 2009 at 10:12
Basileo, к. 168. И гусека падьоргаць.
Sidorov
14 сентября, 2009 at 10:12
Отмечусь
blezg
14 сентября, 2009 at 10:12
Пездетц бля чотакийе длиннэ моргены та????? а????
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 10:21
Шкода: зачотный анег!
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 10:27
всем ПРЕВЕД. апять морген да вечира буит?
Basileo
14 сентября, 2009 at 10:31
2 Дюса. И морген на лашатке пакатац.
КОЛХОЗ
14 сентября, 2009 at 10:37
Ужо вечорнах, хуйвмордэн!
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 10:43
Я такой, блин, бываю разный…
Не капризный, тьфу-тьфу, не заразный…
Постоянно чего-то мне хочется
Не могу долго быть в одиночестве…

То блондинку хочу, то брюнетку…
То училку в очках, то кокетку
То жопастую, то сисястую
То худющую, то мордастую.

Перетрахал уже пол-планеты
А пакою в душе так и нету
Все ищу, а каво.. сам не знаю
Лишь кагда падрачу засыпаю.
kuku
14 сентября, 2009 at 10:52
Шкода: зачотный анег!
kuku
14 сентября, 2009 at 10:53
Постами хтота срать будет, или где????? Ахуели вканец!!!!!!!!!
КОЛХОЗ
14 сентября, 2009 at 11:00
Какая разница между старыми обоями и женщиной?
— Старым обоям не обязательно говорить, что ты их любишь, перед тем как их отодрать…
КОЛХОЗ
14 сентября, 2009 at 11:05
Идут пацан и его девчонка по городу. Мимо них на новенькой Аudi ТТ проезжает симпатичная девчонка. Пацан провожает машину взглядом и говорит:
— Неплохую машинку девочка отсосала.
Его подруга, тоже провожая взглядом машину, говорит:
— Да, неплохую. А тут сосёшь-сосёшь, а тебе только цепочку и колечко.
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:09
2 Колхоз к. 181. Дийствитильна, жэфтоне, давайти пиристаним за такии дела Ауди ТТ раздавац! Скока можна!
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:09
Мухе ибанулесь аканчятильна…
хачу сибе зависти звирюгу …. даже имя уже предумал…
никада низнал шо такии бывают…)) аксолотль бля…ахуеть название
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:15
Каг завут аксолотля? Ахуитильнае животнае. Толька тупое. Тапачке не носид. Нои гулядь с ним нинада.
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:18
Basileo мне тожа панравелас шо гулять нинада… ниновижу в дощщь суботнем утрам песдячиць на улицо…)))
гонс иво будут звац…
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:21
Прачетал пра ниво. Саздаецца фпицятление что он пастаянна улыбыица. ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ.

Ты куреш, Мухе?
e211
14 сентября, 2009 at 11:22
17 — феодосия
17 — вторая половина — Коктебель
18 — утром «Лиска»
20 — Форос или на Никиту
есть вопросы? организую экшн на природе (алкоголь — ваш, хорошее настроение и тяжелые наркотики в виде позитиве — мои)
мыло мое на сайте и телефон с асей есть
кста Спб — 29-30 сентября (везем тепло с собою) на «кораблях» с Октября
есть вопросы?
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:23
Basileo ога…. мне тож так паказалас…)))
неа… а ты?
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:24
Мухе, у миня цобако было маленькае, ипать, виселае!!! Преходешь после даждя ф квартиру, эта животнае бигом кругоф 5 па квартире сделаед — типа праверяед чо туд без ние сделале. Блять, убить можна!
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:26
Basileo можна…ниспорю… а йа сбадуна магу нервный быць… жалка псину…))))
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:26
к. 189 т.е. после прогулке с ней преходешь, она наченаед бесицца.

Мухе, тож никурю. Бегаю.
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 11:33
2сти?
SKOTINO
14 сентября, 2009 at 11:34
уиииииииииииииииииииииииииииии!!!!!!!!!!!!!!
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:34
Носок, ты фкурси, шо мы с табой у ЦЪ ижевику спизделе?
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 11:34
200?
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:38
Зочем ф клубе маркофко?
MamaDida
14 сентября, 2009 at 11:38
свиньи вы, двесте спиздили.
надоело мне пешком на работу ходить. буду у отца машину отбирать. ибо нех. зачем ему две машины?
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:40
ЦЪ, ты хде, зайди к Носку фклуб, вазьми марковке вместа ежевике, свари кампот.
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:42
чо та вдрук пига захателас….
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 11:49
MamaDida
14 сентября, 2009 at 11:50
и тишина.
Sidorov
14 сентября, 2009 at 11:52
Думаю, что выражу общее мнение:
— КАКОВА ХУЯ? ДЕ НОВЭ ПСТО???
Leligg
14 сентября, 2009 at 11:55
и тишина.
Basileo
14 сентября, 2009 at 11:57
Цлоне, я пирыжываю, што ты бис кампота астанишся.
MamaDida
14 сентября, 2009 at 11:58
блин, что ж вы за звери такие? бедному Сепулу хоть в отпуск не ходи.
УГ
14 сентября, 2009 at 12:00
щас мы иво тада пажалеим….
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:05
Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Первый вариант романа
Источник: Издательство: Захаров, 2007 г. Твердый переплет, 800 стр. ISBN 978-5-8159-0748-5 Тираж: 5000 экз.
Текст предоставлен издателем.

При подготовке этого издания использованы тексты, опубликованные Э.Е.Зайденшнур в 94-м томе «Литературного наследства», рукописные материалы к роману из томов 13—16 юбилейного 90-томного собрания сочинений Л.Толстого, а также 3-е прижизненное издание романа, опубликованное в 4-х томах в 1873 году.

От издателя

«1. В два раза короче и в пять раз интереснее.
2. Почти нет философических отступлений.
3. В сто раз легче читать: весь французский текст заменен русским в переводе самого Толстого.
4. Гораздо больше мира и меньше войны.
5. Хеппи-энд…».

Эти слова я поместил семь лет назад на обложку предыдущего издания, указав в аннотации: «Первая полная редакция великого романа, созданная к концу 1866 года, до того как Толстой переделал его в 1867—1869 годах», — и что я использовал такие-то публикации.
Думая, что все всё знают, я не объяснил, откуда взялась эта «первая редакция».
Я оказался неправ, и в результате оголтелые и невежественные критики, выдающие себя за знатоков русской литературы, публично стали обвинять меня и в фальсификации («это Захаров сам всё сляпал»), и в надругательстве над Толстым («ведь вот же Лев Николаевич не напечатал этот первый вариант, а вы…»).
Я по-прежнему не считаю необходимым подробно излагать в предисловиях всё то, что можно найти в специальной литературе, но в нескольких строках объясню.
Итак, Л.Н.Толстой писал этот роман с 1863 года и к концу 1866 года, поставив на 726-й странице слово «конец», повез его в Москву печатать. К этому времени он уже опубликовал две первые части романа («1805» и «Война») в журнале «Русский Вестник» и отдельной книгой, и заказал художнику М.С.Башилову иллюстрации для полного книжного издания.
Но издать книгу Толстой не смог. Катков уговаривал его продолжать печатать кусками в своем «Русском Вестнике», другие издатели, смущаясь объемом и «неактуальностью произведения», в лучшем случае предлагали автору печатать роман за свой счет. Художник Башилов работал очень неспешно, а переделывал — в соответствии с письменными указаниями Толстого, — еще медленнее.
Оставшаяся в Ясной Поляне жена Софья Андреевна настоятельно требовала, чтобы муж скорее возвращался: и дети плачут, и зима на носу, и с делами по хозяйству ей одной трудно справиться.
Ну и, наконец, в только что открывшейся тогда для публичного пользования Чертковской библиотеке Бартенев (будущий редактор «Войны и мира») показал Толстому много материалов, которые писатель захотел использовать в своей книге.
В результате Толстой, заявив, что «всё к лучшему» (это он обыграл первоначальное название своего романа — «Всё хорошо, что хорошо кончается»), уехал с рукописью домой в Ясную Поляну и работал над текстом еще два года; «Война и мир» была впервые издана целиком в шести томах в 1868—1869 годах. Причём без иллюстраций Башилова, который так и не завершил свою работу, неизлечимо заболел и умер в 1870 году в Тироле.
Вот, собственно, и вся история. Теперь два слова о происхождении самого текста. Вернувшись в конце 1866 года в Ясную Поляну, Толстой, естественно, не убирал на полку свою 726-страничную рукопись, чтоб начать всё с начала, с первой страницы. Он работал с той же рукописью — дописывал, вычёркивал, переставлял страницы, писал на обороте, добавлял новые листы…
Спустя пятьдесят лет в музее Толстого на Остоженке в Москве, где хранились все рукописи писателя, начала работать — и проработала там несколько десятилетий — Эвелина Ефимовна Зайденшнур: она расшифровывала и распечатывала эти рукописи для полного собрания сочинений Толстого. Ей-то мы и обязаны возможностью прочитать первый вариант «Войны и мира», — она реконструировала первоначальную рукопись романа, сличая почерк Толстого, цвет чернил, бумагу и т.д., и в 1983 году он был опубликован в 94-м томе «Литературного наследства» издательства «Наука» АН СССР. Опубликован для специалистов в точном соответствии с рукописью, которая оставалась неотредактированной. Так что мне, дипломированному филологу и редактору с 30-летним стажем, досталась только самая лёгкая и приятная работа — «причесать» этот текст, то есть сделать его приемлемым для широкого читателя: вычитать, исправить грамматические ошибки, уточнить нумерацию глав и т.п. При этом я правил только то, что нельзя было не править (например, Пьер у меня пьёт в клубе «Шато Марго», а не «Алито Марго», как в «Лит. наследстве»), а всё, что можно было не править, — я и не правил. В конце концов, это Толстой, а не Захаров.
И самое последнее. Для второго издания (1873 год) Толстой сам перевёл на русский весь французский текст романа. Его я и использовал в этой книге.

От автора

Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.
Может быть, это нехорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но, со всем моим желанием иметь как можно больше читателей, я не могу угодить такому вкусу, по многим причинам.
Во-первых, потому, что памятники истории того времени, о котором я пишу, остались только в переписке и записках людей высшего круга грамотных; даже интересные и умные рассказы, которые мне удалось слышать, слышал я только от людей того же круга.
Во-вторых, потому, что жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков для меня представляется однообразною и скучною, и все действия этих людей мне представляются вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей. Ежели и не все действия этих людей вытекают из этих пружин, то действия их так застилаются этими побуждениями, что трудно их понимать и потому описывать.
В-третьих, потому, что жизнь этих людей (низших сословий) менее носит на себе отпечаток времени.
В-четвертых, потому, что жизнь этих людей некрасива.
В-пятых, потому, что я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т.п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает лошадь, когда везет бочку.
В-шестых, потому, наконец (и это, я знаю, самая лучшая причина), что я сам принадлежу к высшему сословию, обществу и люблю его.
Я не мещанин, как с гордостью говорил Пушкин, и смело говорю, что я аристократ, и по рождению, и по привычкам, и по положению. Я аристократ потому, что вспоминать предков — отцов, дедов, прадедов моих, мне не только не совестно, но особенно радостно. Я аристократ потому, что воспитан с детства в любви и уважении к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и всех мелочах жизни: в любви к чистым рукам, к красивому платью, изящному столу и экипажу. Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и тому подобных испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье и благодарю за него Бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им.
Я аристократ потому, что не могу верить в высокий ум, тонкий вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует.
Все это очень глупо, может быть, преступно, дерзко, но это так. И я вперед объявляю читателю, какой я человек и чего он может ждать от меня. Еще время закрыть книгу и обличить меня как идиота, ретрограда и Аскоченского, которому я, пользуясь этим случаем, спешу заявить давно чувствуемое мною искренное и глубокое нешуточное уважение*.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

— Ну что, князь, Генуя и Лукка стали не больше как поместья, поместья фамилии Буонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого антихриста (право, я верю, что он антихрист), — я вас больше не знаю, вы уже не друг мой, вы уже не мой верный раб, как вы говорите. Ну, здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что я вас пугаю, садитесь и рассказывайте.
Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Федоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первым приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими), а потому она не дежурила и не выходила из дому. В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:
«Если у вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между 7 и 10 часами.
Аннa Шерер».
— О, какое жестокое нападение! — отвечал, нисколько не смутясь такой встречей и слабо улыбаясь, вошедший князь с светлым выражением хитрого лица, в придворном шитом мундире, чулках, башмаках и звездах.
Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими покровительственными интонациями, которые свойственны состарившемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую белизной даже между седыми волосами лысину, и покойно уселся на диване.
— Прежде всего скажите, как ваше здоровье, милый друг? Успокойте друга, — сказал он, не изменяя голоса, и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.
— Как вы хотите, чтоб я была здорова, когда нравственно страдаешь? Разве можно оставаться спокойной в наше время, когда есть у человека чувство, — сказала Анна Павловна. — Вы весь вечер у меня, надеюсь?
— А праздник английского посланника? Ныне среда. Мне надо показаться там, — сказал князь. — Дочь заедет за мной и повезет меня.
— Я думала, что нынешний праздник отменен. Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны.
— Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.
— Не мучьте меня. Ну, что же решили по случаю депеши Новосильцева? Вы все знаете.
— Как вам сказать? — сказал князь холодным, скучающим тоном. — Что решили? Решили, что Буонапарте сжег свои корабли, и мы тоже, кажется, готовы сжечь наши.
Князь Василий, говорил ли он умные или глупые, одушевленные или равнодушные слова, говорил их таким тоном, как будто он повторял их в тысячный раз, как актер роль старой пьесы, как будто слова выходили не из его соображения и как будто говорил он их не умом, не сердцем, а по памяти, одними губами.
Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов, которые она долгим опытом едва приучила себя сдерживать в рамках придворной обдуманности, приличия и сдержанности. Каждую минуту она, видимо, готова была сказать что-нибудь лишнее, но, хотя она и на волосок была от того, это лишнее не прорывалось. Она была нехороша, но, видимо, сознаваемые ею самою восторженность ее взгляда и оживление улыбки, выражавших увлечение идеальными интересами, придавали ей то, что называлось интересностью. По словам и выражению князя Василия видно было, что в том кругу, где они оба обращались, давно установилось всеми признанное мнение об Анне Павловне как о милой и доброй энтузиастке и патриотке, которая берется немножко не за свое дело и часто вдается в крайность, но мила искренностью и пылкостью своих чувств. Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.
Содержание депеши от Новосильцева, поехавшего в Париж для переговоров о мире, было следующее.
Приехав в Берлин, Новосильцев узнал, что Буонапарте издал декрет о присоединении Генуэзской республики к Французской империи в то самое время, как он изъявлял желание мириться с Англией при посредничестве России. Новосильцев, остановившись в Берлине и предполагая, что такое насилие Буонапарте может изменить намерение императора Александра, спрашивал разрешения его величества, ехать ли в Париж или возвратиться. Ответ Новосильцеву был уже составлен и должен быть отослан завтра. Завладение Генуей был желанный предлог для объявления войны, к которой мнение придворного общества было еще более готово, чем войско. В ответе было сказано: «Мы не хотим вести переговоров с человеком, который, изъявляя желание мириться, продолжает свои вторжения».
Это все было самою свежею новостью дня. Князь, видимо, знал все эти подробности из верных источников и шутливо передал их фрейлине.
— Ну, к чему повели нас эти переговоры? — сказала Анна Павловна по-французски, как происходил и весь разговор. — Ну, к чему все эти переговоры? Не переговоры, а смерть за смерть мученика нужна злодею, — сказала она, раздувая ноздри, поворачиваясь на диване и вслед за тем улыбаясь.
— Как вы кровожадны, дорогая! В политике не все делается как в гостиной. Существуют предосторожности, — сказал князь Василий с своею грустной улыбкой, которая была неестественна, но, повторяясь уж тридцать лет, так обжилась на старом лице князя, что казалась вместе и неестественною и привычною. — Есть письма от ваших? — прибавил он, видимо, считая фрейлину недостойною серьезного политического разговора и стараясь перевести его на другой предмет.
— Но к чему повели нас эти предосторожности, — продолжала спрашивать Анна Павловна, не поддаваясь ему.
— А хоть бы к тому, чтоб узнать мнение Австрии, которую вы так любите, — сказал князь Василий, видимо поддразнивая Анну Павловну и не желая выпускать разговор из шуточного тона.
Но Анна Павловна разгорячилась.
— Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницею Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю? Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцеву? Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и все хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет. Пруссия уже объявила, что Буонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Этот пресловутый нейтралитет Пруссии — только западня. Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!..
Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своею горячностью.
— Я думаю, — сказал князь, улыбаясь, — что, ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?
— Сейчас. Кстати, — прибавила она, опять успокаиваясь, — нынче у меня будет очень интересный человек, виконт де Мортемар. Он в родстве с Монморанси через Роганов, одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. Он очень хорошо вел себя и все потерял. Он был при герцоге Энгиенском, при несчастном святом мученике во время его пребывания в Этенгейме. Говорят, он очень мил. Ваш обворожительный сын Ипполит обещал мне привезти его. Все наши дамы без ума от не?-
го, — прибавила она с улыбкой презрения, как будто жалела о бедных дамах, не умевших выдумать ничего лучше, как влюбляться в виконта де Мортемара.
— Кроме вас, разумеется, — сказал князь все своим тоном посмеивания. — Я его видал, этого виконта, в свете, — прибавил он, видимо, мало заинтересованный надеждой видеть Мортемара. — Скажите, — сказал он, как будто только что вспомнив что-то, и особенно небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, — правда, что императрица-мать желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? Этот барон, кажется, ничтожная личность.
Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Федоровну старались доставить барону.
Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.
— Барон Функе был рекомендован императрице-матери ее сестрою, — только сказала она совсем особенным грустным сухим тоном. В то время как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, как она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе много уважения, и опять взгляд ее подернулся грустью.
Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворной и женской ловкостью и быстротою такта, захотела и щелкануть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.
— Кстати, о вашей семье, — сказала она, — знаете ли вы, что ваша дочь составляет наслаждение всего общества. Ее находят прекрасною, как день. Государыня очень часто спрашивает про нее: «Что делает прекрасная Елена?»
Князь наклонился в знак уважения и признательности.
— Я часто думаю, — продолжала Анна Павловна после минутного молчания, придвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончены и теперь начинается задушевный, — я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастие жизни. За что вам дала судьба таких двух славных детей (исключая Анатоля, вашего меньшого, я его не люблю, — вставила она безапелляционно, приподняв брови), таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому их не ст\ите.
И она улыбнулась своей восторженною улыбкой.
— Чего вы хотите? Лафатер сказал бы, что у меня нет шишки родительской любви, — сказал князь вяло.
— Перестаньте шутить. Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Я его совсем не знаю, но, кажется, он поставил задачей сделать себе скандальную репутацию. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у ее величества, и жалеют вас…
Князь не отвечал, но она, молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь Василий поморщился.
— Что вы хотите, чтоб я делал? — сказал он наконец. — Вы знаете, я сделал для их воспитания все, что может отец, и оба вышли дураки. Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль — беспокойный. Вот одно различие, — сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что-то такое грубое и неприятное, что Анне Павловне пришло на мысль: не очень, должно быть, приятно быть сыном или дочерью такого отца.
— И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, — сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
— Я ваш верный раб, и вам одной могу признаться. Мои дети — обуза моего существования. Это мой крест. Я так себе объясняю. Чего вы хотите? — Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе. — Да, ежели бы можно было по произволу иметь и не иметь их… Я уверен, что в наш век будет сделано это изобретение.
Анне Павловне не понравилась мысль о таком изобретении.
— Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатоля? Говорят, что старые девицы имеют манию женить.
Я еще не чувствую за собой этой слабости, но у меня есть одна маленькая особа, которая очень несчастлива с отцом, наша родственница, княжна Болконская.
Князь Василий не отвечал, хотя со свойственной светским людям быстротой соображенья и памятью движением головы показал, что он принял к соображенью это сведение.
— Нет, вы знаете ли, что этот Анатоль мне стоит 40 000 в год, — сказал он, видимо, не в силах удерживать печальный ход своих мыслей. Он помолчал. — Что будет через пять лет, ежели это пойдет так? Вот выгода быть отцом. Она богата, ваша княжна?
— Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный Прусским королем. Он очень умный человек, но со странностями и тяжелый. Бедняжка несчастлива. У нее брат, вот что недавно женился на Лизе Мейнен, адъютант Кутузова, живет здесь и будет нынче у меня. Она единственная дочь.
— Послушайте, милая Анет, — сказал князь, взяв вдруг свою собеседницу за руку и пригибая ее почему-то книзу. — Устройте мне это дело, и я ваш вернейший раб навсегда. Она хорошей фамилии и богата. Все, что мне нужно.
И он с теми свободными и фамильярными, грациозными движениями, которые его отличали, взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал фрейлинскою рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.
— Подождите, — сказала Анна Павловна, соображая. — Я нынче же поговорю с Лизой, женой молодого Болконского. И, может быть, это уладится. Я в вашем семействе начну обучаться ремеслу старой девы.

II

Гостиная Анны Павловны начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать Петербурга, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком все жили; приехал дипломат граф З. в звездах и орденах всех иностранных дворов, княгиня Л., отцветающая красавица, жена посланника; вошел дряхлый генерал, стуча саблей и кряхтя; вошла дочь князя Василия, красавица Элен, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифре и бальном платье. Приехала и известная как самая обворожительная женщина Петербурга молодая, маленькая княгиня Болконская, прошлую зиму вышедшая замуж и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера.
— Вы не видали еще, или — вы не знакомы с моей тетушкой, — говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как скоро стали приезжать гости; называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на тетушку, и потом отходила. Все гости совершали обряд приветствия никому не известной, никому не интересной и не нужной тетушки. Анна Павловна с грустным торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Тетушка каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности, отходили от старушки, чтоб уж весь вечер ни разу не подойти к ней. Человек десять присутствующих мужчин и дам разместились кто у чайного стола, кто в уголку за трельяжем, кто у окна; все разговаривали и свободно переходили от одной группы к другой.
Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне привлекательных женщин, недостаток ее — короткость губы и полуоткрытый рот — казались ее особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту полную здоровья и живости хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим мрачным молодым людям, смотревшим на нее, казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с нею. Кто говорил с ней и видел при каждом ее слове светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый. Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкой на руке и весело, оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто все, что она ни делала, было развлечением для нее и для всех ее окружавших.
— Я захватила работу, — сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.
— Смотрите, Анна, не сыграйте со мной дурной шутки, — обратилась она к хозяйке. — Вы мне писали, что у вас совсем маленький вечер, видите, как я одета дурно.
И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.
— Будьте спокойны, Лиз, вы всё будете лучше всех, — отвечала Анна Павловна.
— Вы знаете, мой муж покидает меня, он идет на смерть, — продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу. — Скажите, зачем эта гадкая война? — обратилась она к князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен: — Знаете, Элен, вы становитесь слишком хороши, слишком хороши.
— Что за прелестная особа эта маленькая княгиня! — сказал князь Василий тихо Анне Павловне.
— Ваш обворожительный сын Ипполит до безумия влюблен в нее.
— У этого дурака есть вкус.
Вскоре после маленькой княгини вошел толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке. Этот толстый молодой человек, несмотря на модный покрой платья, был неповоротлив, неуклюж, как бывают неловки и неуклюжи здоровые мужицкие парни. Но он был незастенчив и решителен в движениях. На минуту остановился он посередине гостиной, не находя хозяйки и кланяясь всем, кроме нее, несмотря на знаки, которые она ему делала. Приняв старую тетушку за самую Анну Павловну, он сел подле нее и стал говорить с ней, но узнав, наконец, по удивленному лицу тетушки, что этого не следует делать, встал и сказал:
— Извините, мадемуазель, я думал, что это не вы.
Даже бесстрастная тетушка покраснела при этих бессмысленных словах и с отчаянным видом замахала своей племяннице, приглашая ее себе на помощь. Занятая до сих пор другим гостем, Анна Павловна подошла к ней.
— Очень любезно с вашей стороны, мсье Пьер, что вы пришли навестить бедную больную, — сказала она ему, улыбаясь и переглядываясь с тетушкой.
Пьер сделал еще хуже. Он сел подле Анны Павловны с видом человека, который не скоро встанет, и тотчас же начал с нею разговор о Руссо, о котором они говорили в предпоследнее свидание. Анне Павловне было некогда. Она прислушивалась, приглядывалась, помещала и перемещала гостей.
— Я не могу понять, — говорил молодой человек, значительно глядя через очки на свою собеседницу, — почему не любят «Исповедь», тогда как «Новая Элоиза» гораздо ничтожнее.
Толстый молодой человек неловко выражал свою мысль и вызывал на спор Анну Павловну, совершенно не замечая, что фрейлине и вообще никакого дела не было до того, какое сочинение хорошо или дурно, а особенно теперь, когда ей столько надо было сообразить и вспомнить.
— «Пусть прозвучит труба последнего суда, я предстану со своею книгой в руках», — говорил он, с улыбкой цитируя первую страницу «Исповеди». — Прочтя эту книгу, полюбишь человека.
— Да, конечно, — отвечала Анна Павловна, несмотря на то, что она была совершенно противоположного мнения, и оглядывала гостей, желая встать. Но Пьер продолжал:
— Это не только книга, это поступок. Тут полная исповедь. Не правда ли?
— Но я не хочу быть его духовником, мсье Пьер, у него слишком гадкие грехи, — сказала она, вставая и улыбаясь. — Пойдемте, я вас представлю кузине.
И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор, как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению и примечает, все ли вертятся веретена. Как хозяин прядильной, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину.

III

Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме тетушки, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, и еще кроме толстого мсье Пьера, который после своих бестактных разговоров с тетушкой и Анной Павловной молчал весь вечер, видимо, не знакомый почти ни с кем, и только оживленно оглядывался на тех, кто ходил и говорил громче других, — общество разбилось на три кружка. В одном центром была красавица княжна Элен, дочь князя Василия, в другом — сама Анна Павловна, в третьем — хорошенькая, румяная и слишком полная по своей молодости маленькая княгиня Болконская.
Вошел сын князя Василия Ипполит, «ваш обворожительный сын Ипполит», как неизменно называла его Анна Павловна, и ожидаемый виконт, от которого сходили с ума, по словам Анны Павловны, «все наши дамы». Ипполит вошел, глядя в лорнет, и, не опуская лорнета, громко, но неясно пробурлил: «Виконт де Мортемар», — и тотчас же, не обращая внимания на отца, подсел к маленькой княгине и, наклоняя к ней голову так близко, что между ее и его лицом оставалось расстояние меньше четверти, что-то часто и неясно стал говорить ей и смеяться.
Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами молодой человек, очевидно, считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна очевидно угощала им своих гостей. Как хороший метрдотель подает как нечто сверхъестественно прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям виконта как что-то сверхъестественно утонченное, тогда как господа, стоявшие с ним в одной гостинице и игравшие с ним каждый день на биллиарде, видели в нем только большого мастера карамболировать и вовсе не находили себя счастливыми от того, что виделись и говорили с виконтом.
Заговорили тотчас об убийстве герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия и что были особенные причины озлобления Буонапарте.
— Ах! Расскажите нам это, виконт, — сказала Анна Павловна.
Виконт наклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.
— Виконт был лично знаком с герцогом, — шепнула Анна Павловна одному.
— Виконт удивительный мастер рассказывать, — проговорила она другому.
— Как сейчас, виден человек хорошего общества, — сказала она третьему, и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде и посыпанный зеленью.
Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.
— Переходите сюда, дорогая Элен, — сказала Анна Павловна красавице княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.
Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которой она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранной плюшем и мехом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой по тогдашней моде груди и спины и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить своей красоты. «Какая красавица!» — говорил каждый, кто ее видел.
Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза, в то время как она усаживалась перед ним и освещала и его все тою же неизменною улыбкой.
— Мадам, я, право, опасаюсь за свои способности перед такой публикой, — сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, которая от давления на стол изменила свою форму, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла бриллиантовое ожерелье, поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокаивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
— Подождите, я возьму мою работу, — проговорила она.
— О чем вы думаете? — обратилась она к князю Ипполиту. — Принесте мне мой ридикюль.
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку, и, усевшись, весело оправилась.
— Теперь мне хорошо, — приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу. Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Очаровательный Ипполит поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицей и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостной, самодовольной, молодой, неизменной улыбкой жизни и необычайной античной красотою тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот — все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественные положения.
— Это не история о привидениях? — сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
— Вовсе нет, — пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
— Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях, — сказал он таким тоном, что видно было, — он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.
Из-за самоуверенности, с которою он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темно-зеленом фраке, в панталонах цвета бедра испуганной нимфы, как он сам говорил, в чулках и башмаках. Он сел в самую глубину кресла против рассказчика, положил одну руку с кольцом и гербовой печатью перед собой на стол в таком вытянутом положении, что ему стоило, видимо, большого труда удерживать ее в этом положении, однако во все время рассказа он держал так руку. Другою рукой он держал лорнет в ладони и этою же рукой оправлял свою прическу кверху, придававшую еще более странное выражение его вытянутому лицу, и, как будто вспомнив что-то, начинал смотреть на свою выставленную руку с перстнями, потом на ноги виконта, потом весь оборачивался быстро и развинченно, как он и все делал, и долго
Sidorov
14 сентября, 2009 at 12:08
MamaDida
блин, что ж вы за звери такие? бедному Сепулу хоть в отпуск не ходи
___

Ибо нехуй! Заместитель должон быть.
MamaDida
14 сентября, 2009 at 12:08
превед Монмочка.

Порося, ты зачем многобуквиш?
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:10
прадалжэние нада?
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:12
220
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 12:14
Чудесний Кабан
September 14th, 2009 at 12:05

Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Первый вариант романа
Источник: Издательство: Захаров, 2007 г. Твердый переплет, 800 стр. ISBN 978-5-8159-0748-5 Тираж: 5000 экз.
Текст предоставлен издателем.

При подготовке этого издания использованы тексты, опубликованные Э.Е.Зайденшнур в 94-м томе “Литературного наследства”, рукописные материалы к роману из томов 13–16 юбилейного 90-томного собрания сочинений Л.Толстого, а также 3-е прижизненное издание романа, опубликованное в 4-х томах в 1873 году.

От издателя

“1. В два раза короче и в пять раз интереснее.
2. Почти нет философических отступлений.
3. В сто раз легче читать: весь французский текст заменен русским в переводе самого Толстого.
4. Гораздо больше мира и меньше войны.
5. Хеппи-энд…”.

Эти слова я поместил семь лет назад на обложку предыдущего издания, указав в аннотации: “Первая полная редакция великого романа, созданная к концу 1866 года, до того как Толстой переделал его в 1867–1869 годах”, — и что я использовал такие-то публикации.
Думая, что все всё знают, я не объяснил, откуда взялась эта “первая редакция”.
Я оказался неправ, и в результате оголтелые и невежественные критики, выдающие себя за знатоков русской литературы, публично стали обвинять меня и в фальсификации (”это Захаров сам всё сляпал”), и в надругательстве над Толстым (”ведь вот же Лев Николаевич не напечатал этот первый вариант, а вы…”).
Я по-прежнему не считаю необходимым подробно излагать в предисловиях всё то, что можно найти в специальной литературе, но в нескольких строках объясню.
Итак, Л.Н.Толстой писал этот роман с 1863 года и к концу 1866 года, поставив на 726-й странице слово “конец”, повез его в Москву печатать. К этому времени он уже опубликовал две первые части романа (”1805″ и “Война”) в журнале “Русский Вестник” и отдельной книгой, и заказал художнику М.С.Башилову иллюстрации для полного книжного издания.
Но издать книгу Толстой не смог. Катков уговаривал его продолжать печатать кусками в своем “Русском Вестнике”, другие издатели, смущаясь объемом и “неактуальностью произведения”, в лучшем случае предлагали автору печатать роман за свой счет. Художник Башилов работал очень неспешно, а переделывал — в соответствии с письменными указаниями Толстого, — еще медленнее.
Оставшаяся в Ясной Поляне жена Софья Андреевна настоятельно требовала, чтобы муж скорее возвращался: и дети плачут, и зима на носу, и с делами по хозяйству ей одной трудно справиться.
Ну и, наконец, в только что открывшейся тогда для публичного пользования Чертковской библиотеке Бартенев (будущий редактор “Войны и мира”) показал Толстому много материалов, которые писатель захотел использовать в своей книге.
В результате Толстой, заявив, что “всё к лучшему” (это он обыграл первоначальное название своего романа — “Всё хорошо, что хорошо кончается”), уехал с рукописью домой в Ясную Поляну и работал над текстом еще два года; “Война и мир” была впервые издана целиком в шести томах в 1868–1869 годах. Причём без иллюстраций Башилова, который так и не завершил свою работу, неизлечимо заболел и умер в 1870 году в Тироле.
Вот, собственно, и вся история. Теперь два слова о происхождении самого текста. Вернувшись в конце 1866 года в Ясную Поляну, Толстой, естественно, не убирал на полку свою 726-страничную рукопись, чтоб начать всё с начала, с первой страницы. Он работал с той же рукописью — дописывал, вычёркивал, переставлял страницы, писал на обороте, добавлял новые листы…
Спустя пятьдесят лет в музее Толстого на Остоженке в Москве, где хранились все рукописи писателя, начала работать — и проработала там несколько десятилетий — Эвелина Ефимовна Зайденшнур: она расшифровывала и распечатывала эти рукописи для полного собрания сочинений Толстого. Ей-то мы и обязаны возможностью прочитать первый вариант “Войны и мира”, — она реконструировала первоначальную рукопись романа, сличая почерк Толстого, цвет чернил, бумагу и т.д., и в 1983 году он был опубликован в 94-м томе “Литературного наследства” издательства “Наука” АН СССР. Опубликован для специалистов в точном соответствии с рукописью, которая оставалась неотредактированной. Так что мне, дипломированному филологу и редактору с 30-летним стажем, досталась только самая лёгкая и приятная работа — “причесать” этот текст, то есть сделать его приемлемым для широкого читателя: вычитать, исправить грамматические ошибки, уточнить нумерацию глав и т.п. При этом я правил только то, что нельзя было не править (например, Пьер у меня пьёт в клубе “Шато Марго”, а не “Алито Марго”, как в “Лит. наследстве”), а всё, что можно было не править, — я и не правил. В конце концов, это Толстой, а не Захаров.
И самое последнее. Для второго издания (1873 год) Толстой сам перевёл на русский весь французский текст романа. Его я и использовал в этой книге.

От автора

Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.
Может быть, это нехорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но, со всем моим желанием иметь как можно больше читателей, я не могу угодить такому вкусу, по многим причинам.
Во-первых, потому, что памятники истории того времени, о котором я пишу, остались только в переписке и записках людей высшего круга грамотных; даже интересные и умные рассказы, которые мне удалось слышать, слышал я только от людей того же круга.
Во-вторых, потому, что жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков для меня представляется однообразною и скучною, и все действия этих людей мне представляются вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей. Ежели и не все действия этих людей вытекают из этих пружин, то действия их так застилаются этими побуждениями, что трудно их понимать и потому описывать.
В-третьих, потому, что жизнь этих людей (низших сословий) менее носит на себе отпечаток времени.
В-четвертых, потому, что жизнь этих людей некрасива.
В-пятых, потому, что я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т.п. Я так же не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает лошадь, когда везет бочку.
В-шестых, потому, наконец (и это, я знаю, самая лучшая причина), что я сам принадлежу к высшему сословию, обществу и люблю его.
Я не мещанин, как с гордостью говорил Пушкин, и смело говорю, что я аристократ, и по рождению, и по привычкам, и по положению. Я аристократ потому, что вспоминать предков — отцов, дедов, прадедов моих, мне не только не совестно, но особенно радостно. Я аристократ потому, что воспитан с детства в любви и уважении к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и всех мелочах жизни: в любви к чистым рукам, к красивому платью, изящному столу и экипажу. Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и тому подобных испытаний, которым подвергаются люди в нужде. Я вижу, что это большое счастье и благодарю за него Бога, но ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им.
Я аристократ потому, что не могу верить в высокий ум, тонкий вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует.
Все это очень глупо, может быть, преступно, дерзко, но это так. И я вперед объявляю читателю, какой я человек и чего он может ждать от меня. Еще время закрыть книгу и обличить меня как идиота, ретрограда и Аскоченского, которому я, пользуясь этим случаем, спешу заявить давно чувствуемое мною искренное и глубокое нешуточное уважение*.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

— Ну что, князь, Генуя и Лукка стали не больше как поместья, поместья фамилии Буонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого антихриста (право, я верю, что он антихрист), — я вас больше не знаю, вы уже не друг мой, вы уже не мой верный раб, как вы говорите. Ну, здравствуйте, здравствуйте. Я вижу, что я вас пугаю, садитесь и рассказывайте.
Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Федоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первым приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими), а потому она не дежурила и не выходила из дому. В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:
“Если у вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между 7 и 10 часами.
Аннa Шерер”.
— О, какое жестокое нападение! — отвечал, нисколько не смутясь такой встречей и слабо улыбаясь, вошедший князь с светлым выражением хитрого лица, в придворном шитом мундире, чулках, башмаках и звездах.
Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими покровительственными интонациями, которые свойственны состарившемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую белизной даже между седыми волосами лысину, и покойно уселся на диване.
— Прежде всего скажите, как ваше здоровье, милый друг? Успокойте друга, — сказал он, не изменяя голоса, и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.
— Как вы хотите, чтоб я была здорова, когда нравственно страдаешь? Разве можно оставаться спокойной в наше время, когда есть у человека чувство, — сказала Анна Павловна. — Вы весь вечер у меня, надеюсь?
— А праздник английского посланника? Ныне среда. Мне надо показаться там, — сказал князь. — Дочь заедет за мной и повезет меня.
— Я думала, что нынешний праздник отменен. Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны.
— Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.
— Не мучьте меня. Ну, что же решили по случаю депеши Новосильцева? Вы все знаете.
— Как вам сказать? — сказал князь холодным, скучающим тоном. — Что решили? Решили, что Буонапарте сжег свои корабли, и мы тоже, кажется, готовы сжечь наши.
Князь Василий, говорил ли он умные или глупые, одушевленные или равнодушные слова, говорил их таким тоном, как будто он повторял их в тысячный раз, как актер роль старой пьесы, как будто слова выходили не из его соображения и как будто говорил он их не умом, не сердцем, а по памяти, одними губами.
Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов, которые она долгим опытом едва приучила себя сдерживать в рамках придворной обдуманности, приличия и сдержанности. Каждую минуту она, видимо, готова была сказать что-нибудь лишнее, но, хотя она и на волосок была от того, это лишнее не прорывалось. Она была нехороша, но, видимо, сознаваемые ею самою восторженность ее взгляда и оживление улыбки, выражавших увлечение идеальными интересами, придавали ей то, что называлось интересностью. По словам и выражению князя Василия видно было, что в том кругу, где они оба обращались, давно установилось всеми признанное мнение об Анне Павловне как о милой и доброй энтузиастке и патриотке, которая берется немножко не за свое дело и часто вдается в крайность, но мила искренностью и пылкостью своих чувств. Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.
Содержание депеши от Новосильцева, поехавшего в Париж для переговоров о мире, было следующее.
Приехав в Берлин, Новосильцев узнал, что Буонапарте издал декрет о присоединении Генуэзской республики к Французской империи в то самое время, как он изъявлял желание мириться с Англией при посредничестве России. Новосильцев, остановившись в Берлине и предполагая, что такое насилие Буонапарте может изменить намерение императора Александра, спрашивал разрешения его величества, ехать ли в Париж или возвратиться. Ответ Новосильцеву был уже составлен и должен быть отослан завтра. Завладение Генуей был желанный предлог для объявления войны, к которой мнение придворного общества было еще более готово, чем войско. В ответе было сказано: “Мы не хотим вести переговоров с человеком, который, изъявляя желание мириться, продолжает свои вторжения”.
Это все было самою свежею новостью дня. Князь, видимо, знал все эти подробности из верных источников и шутливо передал их фрейлине.
— Ну, к чему повели нас эти переговоры? — сказала Анна Павловна по-французски, как происходил и весь разговор. — Ну, к чему все эти переговоры? Не переговоры, а смерть за смерть мученика нужна злодею, — сказала она, раздувая ноздри, поворачиваясь на диване и вслед за тем улыбаясь.
— Как вы кровожадны, дорогая! В политике не все делается как в гостиной. Существуют предосторожности, — сказал князь Василий с своею грустной улыбкой, которая была неестественна, но, повторяясь уж тридцать лет, так обжилась на старом лице князя, что казалась вместе и неестественною и привычною. — Есть письма от ваших? — прибавил он, видимо, считая фрейлину недостойною серьезного политического разговора и стараясь перевести его на другой предмет.
— Но к чему повели нас эти предосторожности, — продолжала спрашивать Анна Павловна, не поддаваясь ему.
— А хоть бы к тому, чтоб узнать мнение Австрии, которую вы так любите, — сказал князь Василий, видимо поддразнивая Анну Павловну и не желая выпускать разговор из шуточного тона.
Но Анна Павловна разгорячилась.
— Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницею Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю? Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцеву? Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и все хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет. Пруссия уже объявила, что Буонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Этот пресловутый нейтралитет Пруссии — только западня. Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!..
Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своею горячностью.
— Я думаю, — сказал князь, улыбаясь, — что, ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?
— Сейчас. Кстати, — прибавила она, опять успокаиваясь, — нынче у меня будет очень интересный человек, виконт де Мортемар. Он в родстве с Монморанси через Роганов, одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. Он очень хорошо вел себя и все потерял. Он был при герцоге Энгиенском, при несчастном святом мученике во время его пребывания в Этенгейме. Говорят, он очень мил. Ваш обворожительный сын Ипполит обещал мне привезти его. Все наши дамы без ума от не?-
го, — прибавила она с улыбкой презрения, как будто жалела о бедных дамах, не умевших выдумать ничего лучше, как влюбляться в виконта де Мортемара.
— Кроме вас, разумеется, — сказал князь все своим тоном посмеивания. — Я его видал, этого виконта, в свете, — прибавил он, видимо, мало заинтересованный надеждой видеть Мортемара. — Скажите, — сказал он, как будто только что вспомнив что-то, и особенно небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, — правда, что императрица-мать желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? Этот барон, кажется, ничтожная личность.
Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Федоровну старались доставить барону.
Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.
— Барон Функе был рекомендован императрице-матери ее сестрою, — только сказала она совсем особенным грустным сухим тоном. В то время как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, как она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе много уважения, и опять взгляд ее подернулся грустью.
Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворной и женской ловкостью и быстротою такта, захотела и щелкануть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.
— Кстати, о вашей семье, — сказала она, — знаете ли вы, что ваша дочь составляет наслаждение всего общества. Ее находят прекрасною, как день. Государыня очень часто спрашивает про нее: “Что делает прекрасная Елена?”
Князь наклонился в знак уважения и признательности.
— Я часто думаю, — продолжала Анна Павловна после минутного молчания, придвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончены и теперь начинается задушевный, — я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастие жизни. За что вам дала судьба таких двух славных детей (исключая Анатоля, вашего меньшого, я его не люблю, — вставила она безапелляционно, приподняв брови), таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому их не ст\ите.
И она улыбнулась своей восторженною улыбкой.
— Чего вы хотите? Лафатер сказал бы, что у меня нет шишки родительской любви, — сказал князь вяло.
— Перестаньте шутить. Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Я его совсем не знаю, но, кажется, он поставил задачей сделать себе скандальную репутацию. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у ее величества, и жалеют вас…
Князь не отвечал, но она, молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь Василий поморщился.
— Что вы хотите, чтоб я делал? — сказал он наконец. — Вы знаете, я сделал для их воспитания все, что может отец, и оба вышли дураки. Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль — беспокойный. Вот одно различие, — сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что-то такое грубое и неприятное, что Анне Павловне пришло на мысль: не очень, должно быть, приятно быть сыном или дочерью такого отца.
— И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, — сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
— Я ваш верный раб, и вам одной могу признаться. Мои дети — обуза моего существования. Это мой крест. Я так себе объясняю. Чего вы хотите? — Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе. — Да, ежели бы можно было по произволу иметь и не иметь их… Я уверен, что в наш век будет сделано это изобретение.
Анне Павловне не понравилась мысль о таком изобретении.
— Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатоля? Говорят, что старые девицы имеют манию женить.
Я еще не чувствую за собой этой слабости, но у меня есть одна маленькая особа, которая очень несчастлива с отцом, наша родственница, княжна Болконская.
Князь Василий не отвечал, хотя со свойственной светским людям быстротой соображенья и памятью движением головы показал, что он принял к соображенью это сведение.
— Нет, вы знаете ли, что этот Анатоль мне стоит 40 000 в год, — сказал он, видимо, не в силах удерживать печальный ход своих мыслей. Он помолчал. — Что будет через пять лет, ежели это пойдет так? Вот выгода быть отцом. Она богата, ваша княжна?
— Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный Прусским королем. Он очень умный человек, но со странностями и тяжелый. Бедняжка несчастлива. У нее брат, вот что недавно женился на Лизе Мейнен, адъютант Кутузова, живет здесь и будет нынче у меня. Она единственная дочь.
— Послушайте, милая Анет, — сказал князь, взяв вдруг свою собеседницу за руку и пригибая ее почему-то книзу. — Устройте мне это дело, и я ваш вернейший раб навсегда. Она хорошей фамилии и богата. Все, что мне нужно.
И он с теми свободными и фамильярными, грациозными движениями, которые его отличали, взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал фрейлинскою рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.
— Подождите, — сказала Анна Павловна, соображая. — Я нынче же поговорю с Лизой, женой молодого Болконского. И, может быть, это уладится. Я в вашем семействе начну обучаться ремеслу старой девы.

II

Гостиная Анны Павловны начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать Петербурга, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком все жили; приехал дипломат граф З. в звездах и орденах всех иностранных дворов, княгиня Л., отцветающая красавица, жена посланника; вошел дряхлый генерал, стуча саблей и кряхтя; вошла дочь князя Василия, красавица Элен, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифре и бальном платье. Приехала и известная как самая обворожительная женщина Петербурга молодая, маленькая княгиня Болконская, прошлую зиму вышедшая замуж и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера.
— Вы не видали еще, или — вы не знакомы с моей тетушкой, — говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как скоро стали приезжать гости; называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на тетушку, и потом отходила. Все гости совершали обряд приветствия никому не известной, никому не интересной и не нужной тетушки. Анна Павловна с грустным торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Тетушка каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности, отходили от старушки, чтоб уж весь вечер ни разу не подойти к ней. Человек десять присутствующих мужчин и дам разместились кто у чайного стола, кто в уголку за трельяжем, кто у окна; все разговаривали и свободно переходили от одной группы к другой.
Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне привлекательных женщин, недостаток ее — короткость губы и полуоткрытый рот — казались ее особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту полную здоровья и живости хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим мрачным молодым людям, смотревшим на нее, казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с нею. Кто говорил с ней и видел при каждом ее слове светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый. Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкой на руке и весело, оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто все, что она ни делала, было развлечением для нее и для всех ее окружавших.
— Я захватила работу, — сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.
— Смотрите, Анна, не сыграйте со мной дурной шутки, — обратилась она к хозяйке. — Вы мне писали, что у вас совсем маленький вечер, видите, как я одета дурно.
И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.
— Будьте спокойны, Лиз, вы всё будете лучше всех, — отвечала Анна Павловна.
— Вы знаете, мой муж покидает меня, он идет на смерть, — продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу. — Скажите, зачем эта гадкая война? — обратилась она к князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен: — Знаете, Элен, вы становитесь слишком хороши, слишком хороши.
— Что за прелестная особа эта маленькая княгиня! — сказал князь Василий тихо Анне Павловне.
— Ваш обворожительный сын Ипполит до безумия влюблен в нее.
— У этого дурака есть вкус.
Вскоре после маленькой княгини вошел толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке. Этот толстый молодой человек, несмотря на модный покрой платья, был неповоротлив, неуклюж, как бывают неловки и неуклюжи здоровые мужицкие парни. Но он был незастенчив и решителен в движениях. На минуту остановился он посередине гостиной, не находя хозяйки и кланяясь всем, кроме нее, несмотря на знаки, которые она ему делала. Приняв старую тетушку за самую Анну Павловну, он сел подле нее и стал говорить с ней, но узнав, наконец, по удивленному лицу тетушки, что этого не следует делать, встал и сказал:
— Извините, мадемуазель, я думал, что это не вы.
Даже бесстрастная тетушка покраснела при этих бессмысленных словах и с отчаянным видом замахала своей племяннице, приглашая ее себе на помощь. Занятая до сих пор другим гостем, Анна Павловна подошла к ней.
— Очень любезно с вашей стороны, мсье Пьер, что вы пришли навестить бедную больную, — сказала она ему, улыбаясь и переглядываясь с тетушкой.
Пьер сделал еще хуже. Он сел подле Анны Павловны с видом человека, который не скоро встанет, и тотчас же начал с нею разговор о Руссо, о котором они говорили в предпоследнее свидание. Анне Павловне было некогда. Она прислушивалась, приглядывалась, помещала и перемещала гостей.
— Я не могу понять, — говорил молодой человек, значительно глядя через очки на свою собеседницу, — почему не любят “Исповедь”, тогда как “Новая Элоиза” гораздо ничтожнее.
Толстый молодой человек неловко выражал свою мысль и вызывал на спор Анну Павловну, совершенно не замечая, что фрейлине и вообще никакого дела не было до того, какое сочинение хорошо или дурно, а особенно теперь, когда ей столько надо было сообразить и вспомнить.
— “Пусть прозвучит труба последнего суда, я предстану со своею книгой в руках”, — говорил он, с улыбкой цитируя первую страницу “Исповеди”. — Прочтя эту книгу, полюбишь человека.
— Да, конечно, — отвечала Анна Павловна, несмотря на то, что она была совершенно противоположного мнения, и оглядывала гостей, желая встать. Но Пьер продолжал:
— Это не только книга, это поступок. Тут полная исповедь. Не правда ли?
— Но я не хочу быть его духовником, мсье Пьер, у него слишком гадкие грехи, — сказала она, вставая и улыбаясь. — Пойдемте, я вас представлю кузине.
И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор, как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению и примечает, все ли вертятся веретена. Как хозяин прядильной, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину.

III

Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме тетушки, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, и еще кроме толстого мсье Пьера, который после своих бестактных разговоров с тетушкой и Анной Павловной молчал весь вечер, видимо, не знакомый почти ни с кем, и только оживленно оглядывался на тех, кто ходил и говорил громче других, — общество разбилось на три кружка. В одном центром была красавица княжна Элен, дочь князя Василия, в другом — сама Анна Павловна, в третьем — хорошенькая, румяная и слишком полная по своей молодости маленькая княгиня Болконская.
Вошел сын князя Василия Ипполит, “ваш обворожительный сын Ипполит”, как неизменно называла его Анна Павловна, и ожидаемый виконт, от которого сходили с ума, по словам Анны Павловны, “все наши дамы”. Ипполит вошел, глядя в лорнет, и, не опуская лорнета, громко, но неясно пробурлил: “Виконт де Мортемар”, — и тотчас же, не обращая внимания на отца, подсел к маленькой княгине и, наклоняя к ней голову так близко, что между ее и его лицом оставалось расстояние меньше четверти, что-то часто и неясно стал говорить ей и смеяться.
Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами молодой человек, очевидно, считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна очевидно угощала им своих гостей. Как хороший метрдотель подает как нечто сверхъестественно прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям виконта как что-то сверхъестественно утонченное, тогда как господа, стоявшие с ним в одной гостинице и игравшие с ним каждый день на биллиарде, видели в нем только большого мастера карамболировать и вовсе не находили себя счастливыми от того, что виделись и говорили с виконтом.
Заговорили тотчас об убийстве герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия и что были особенные причины озлобления Буонапарте.
— Ах! Расскажите нам это, виконт, — сказала Анна Павловна.
Виконт наклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.
— Виконт был лично знаком с герцогом, — шепнула Анна Павловна одному.
— Виконт удивительный мастер рассказывать, — проговорила она другому.
— Как сейчас, виден человек хорошего общества, — сказала она третьему, и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде и посыпанный зеленью.
Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.
— Переходите сюда, дорогая Элен, — сказала Анна Павловна красавице княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.
Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которой она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранной плюшем и мехом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой по тогдашней моде груди и спины и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить своей красоты. “Какая красавица!” — говорил каждый, кто ее видел.
Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза, в то время как она усаживалась перед ним и освещала и его все тою же неизменною улыбкой.
— Мадам, я, право, опасаюсь за свои способности перед такой публикой, — сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, которая от давления на стол изменила свою форму, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла бриллиантовое ожерелье, поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокаивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
— Подождите, я возьму мою работу, — проговорила она.
— О чем вы думаете? — обратилась она к князю Ипполиту. — Принесте мне мой ридикюль.
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку, и, усевшись, весело оправилась.
— Теперь мне хорошо, — приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу. Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Очаровательный Ипполит поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицей и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостной, самодовольной, молодой, неизменной улыбкой жизни и необычайной античной красотою тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот — все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественные положения.
— Это не история о привидениях? — сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
— Вовсе нет, — пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
— Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях, — сказал он таким тоном, что видно было, — он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили….
=================
зачот!
Sidorov
14 сентября, 2009 at 12:19
Л.Н.Худой «Хуйня и паибень»
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:22
XIV

Наступило молчанье. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкой, и остановилась посредине комнаты. Казалось, она нечаянно, с нерассчитанного разбегу, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались четыре существа: два молодые человека, один студент с малиновым воротником, другой гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской блузе.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг вбежавшей девочки.
— А, вот она! — смеясь закричал он. — Именинница! Моя милая именинница!
— Милая, на все есть время, — сказала графиня дочери, очевидно, только для того, чтобы сказать что-нибудь, потому что сразу было видно, что дочь нисколько не боялась ее. — Ты ее все балуешь, — прибавила она мужу.
— Здравствуйте, милая, поздравляю вас, — сказала гостья. — Какое прелестное дитя! — прибавила она, льстиво обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими, открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими быстрыми ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она, быстрая, грациозная и, видимо, не привыкшая к гостиной, подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся личико в кружевах материной мантильи и засмеялась.
— Мама! Мы Бориса… ха ха!.. женили на кукле… ха ха! да… ах… Мими… — проговорила она сквозь смех, — и… ах… он убежал.
И она вынула из-под юбки и показала большую куклу с черным, стертым носом, треснутою картонною головой и лайковым задом, ногами и руками, мотавшимися в коленках и локтях, но еще с свежею карминовою, изысканною улыбкой и дугообразными чернейшими бровями.
Графиня уже пятый год знала эту Мими, неизменного друга Наташи, подаренную крестным отцом.
— Видите?.. — И Наташа не могла больше говорить (ей все смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись. И в лакейской был слышен этот смех. Улыбаясь, переглянулись лакеи графини с приезжим ливрейным лакеем, до сего мрачно сидевшим на стуле.
— Ну, поди, поди с своим уродом! — сказала мать, притворно-сердито отталкивая дочь. — Это моя меньшая, избалованная девочка, как видите, — обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери и взглянув на нее снизу, тихо, сквозь слезы смеха, проговорила:
— Мне стыдно, мам Гостья, принужденная любоваться семейной сценой, сочла нужным принять в ней какое-нибудь участие.
— Скажите, моя милая, — сказала она, обращаясь к Наташе, — как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравилась гостья и тон, с которым она снисходила до детского разговора.
— Нет, мадам, это не моя дочь, это кукла, — сказала она, смело улыбаясь, встала от матери и присела подле старшей сестры, показывая тем, что и она может вести себя как большая.
Между тем, все это молодое поколение: Борис — офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай — студент, старший сын графа, Соня — пятнадцатилетняя племянница графа и маленький Петруша — меньшой сын, все, как вдруг опущенные в холодную воду, разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и графине Апраксиной.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша, с правильными тонкими чертами длинноватого лица. Спокойный и внимательный ум выражался в приятных серых глазах его, в углах же еще не обросших губ заметна была всегда насмешливая и немного хитрая улыбка, не только не вредившая, но придававшая как бы соль выражению его свежего, очевидно еще не тронутого ни пороком, ни горем красивого лица. Николай был невелик ростом, широкогруд и очень тонко и хорошо сложен. Открытое лицо, с русыми, мягкими вьющимися волосами вокруг выпуклого, широкого лба, с восторженным взглядом полузакрытых карих выпуклых глаз, выражало всегда впечатление минуты. На верхней губе его уже показались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность. Оба молодые человека, поклонившись, сели в гостиной. Борис сделал это легко и свободно; Николай, напротив, почти детски-озлобленно. Николай поглядывал то на гостей, то на дверь, видимо, не желая скрывать, что ему тут скучно, и почти не отвечая на вопросы, которые ему делали гостьи. Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал степенно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодой девицей, с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарилась и как у ней по всему черепу треснула голова. Потом он спросил даму о ее здоровье. Все, что он говорил, было просто и прилично — ни умно, ни глупо, — но улыбка, игравшая на его губах, показывала, что он, говоря, не приписывает никакой цены своим словам, а говорит только из приличия.
— Мама, зачем он говорит как большой, я не хочу, — проговорила Наташа, подходя к матери и, как капризный ребенок, указывая на Бориса. Борис улыбнулся на нее.
— Тебе бы все с ним в куклы играть, — отвечала ей княгиня Анна Михайловна, трепля ее по голому плечу, которое нервно ежилось и пряталось в корсаж при прикосновении руки Анны Михайловны.
— Мне скучно, — прошептала Наташа. — Мама, няня просится в гости, можно ей? Можно ей? — повторила она, возвышая голос, с свойственною женщинам способностью быстрого соображения для невинного обмана. — Можно, мама! — прокричала она, чуть удерживаясь от смеха и взглядывая на Бориса, присела гостям и вышла до двери, а за дверью побежала так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис задумался.
— Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? — сказал он, краснея и обращаясь к матери.
— Да, поди, поди, вели приготовить, — сказала она, улыбаясь. Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей; толстый мальчик в блузе сердито побежал за ними, как будто досадуя на какое-нибудь расстройство, происшедшее в его занятиях.

XV

Из молодежи, не считая старшей дочери графини, которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже как большая, и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница, которая сидела с тою несколько притворною праздничной улыбкой, с какою и многие взрослые люди считают нужным присутствовать при чужих разговорах, и беспрестанно нежно взглядывала на своего кузена. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка, с мягким, оттененным длинными ресницами взглядом, густою черною косой, два раза обвивавшею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных, худощавых, но грациозных, мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она невольно напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным своею праздничною улыбкой выказывать участие к общему разговору, но, против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжающего в армию кузена с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим кузеном, как только они выберутся из этой гостиной.
— Да, моя милая, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него, бросает и университет и меня старика, идет в военную службу. А уж ему место в архиве было готово и всё. Вот дружба-то?! — сказал граф вопросительно.
— Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.
— Давно говорят, — сказал граф все еще неопределенно. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
— Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, весь вспыхнув и отговариваясь, как будто от постыдного на него поклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на гостью-барышню: барышня смотрела на него с улыбкой, одобряя поступок молодого человека.
— Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
Николай вдруг почему-то разгорячился.
— Я уж вам говорил, папенька, что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу, я не дипломат, не умею скрывать того, что чувствую, — говорил он, слишком восторженно жестикулируя для своих слов и все поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошачью натуру. Барышня улыбкой продолжала одобрять.
— А может быть, из меня что-нибудь и выйдет, — прибавил он, — а здесь я не гожусь…
— Ну, ну, хорошо! — сказал старый граф. — Все горячится. Все Буонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
— Ну ступай, ступай, Николай, уж я вижу, ты в лес глядишь, — сказала графиня.
— Совсем нет, — отвечал сын; однако через минуту встал, поклонился и вышел из комнаты.
Соня посидела еще немного, улыбаясь всё притворнее и притворнее, и с той же улыбкой встала и вышла.
— Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — сказала княгиня Анна Михайловна, указывая на Соню и смеясь. Гостья засмеялась.
— Да, — сказала графиня после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств, — продолжала она, — перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться. А и теперь, право, больше страха, чем радости. Все боишься, все боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек, и для мальчиков.
— Все от воспитания зависит, — сказала гостья.
— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первою поверенной моих дочерей и что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то все не так, как эти петербургские господа.
— Да, славные, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что все находил славным. — Вот подите! Захотел в гусары! Что вы хотите, моя милая!
— Какое милое существо ваша меньшая, — сказала гостья,
оглядываясь с укором на дочь, как будто внушая этим взглядом своей дочери, что вот-де какою надо быть, чтобы нравиться, а не такою куклой, как ты. — Порох!
— Да, порох, — сказал граф.
— В меня пошла! И какой голос, талант! Хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
— Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
— О нет, какой рано! — сказал граф.
— А как же наши матери выходили в двенадцать, тринадцать лет замуж? — добавила княгиня Анна Михайловна.
— Уж она и теперь влюблена в Бориса, какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса и, видимо, отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала: — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей… Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и все мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
— Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая красивая графиня Вера, улыбаясь. Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает, напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая Вера была хороша, была умна, была хорошо воспитана. Голос у нее был приятный. То, что она сказала, было справедливо и уместно, но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
— Всегда со старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.
— Что греха таить, моя милая! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну да что ж! Все-таки славная вышла.
И он с тем чутьем, которое проницательнее ума, подошел к Вере, заметив, что ей неловко, и рукой приласкал ее.
— Виноват, мне надо распорядиться кое-чем. Вы посидите еще, — добавил он, кланяясь и собираясь выйти.
Гостьи встали и уехали, обещавшись приехать к обеду.
— Что за манера! Ух, сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.

XVI

Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел. Когда заслышались не тихие, но быстрые, приличные шаги молодого человека, тринадцатилетняя девочка быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
— Борис Николаич! — проговорила она басом, пугая его, и тотчас же засмеялась. Борис увидал ее, покачал головой и улыбнулся.
— Борис, подите сюда, — сказала она с значительным и хитрым видом. Он подошел к ней, пробираясь между кадками.
— Борис! Поцелуйте Мими, — сказала она, плутовски улыбаясь и выставляя куклу.
— Отчего же не поцеловать? — сказал он, подвигаясь ближе и не спуская глаз с Наташи.
— Нет, скажите: не хочу.
Она отстранилась от него.
— Ну, можно сказать и не хочу. Что веселого целовать куклу?
— Не хотите? Ну, так подите сюда, — сказала она и потом глубже ушла в цветы и бросила куклу на кадку цветов. — Ближе, ближе! — шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
— А меня хотите поцеловать? — прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.
Борис покраснел.
— Какая вы смешная! — проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая. Чуть заметная насмешливость порхала еще на его губах, готовая исчезнуть.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
— Ах, что я наделала! — закричала она, смеясь проскользнула между горшками на другую сторону цветов, резвые ножки быстро заскрипели по направлению к детской. Борис побежал за ней и остановил ее.
— Наташа, — сказал он, — а тебе можно говорить ты?
Она кивнула головой.
— Я тебя люблю, — сказал он медленно. — Ты не ребенок. Наташа, сделай то, о чем я тебя попрошу.
— О чем ты меня попросишь?
— Пожалуйста, не будем делать того, что сейчас, еще четыре года.
Наташа остановилась, подумала.
— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — сказала она, считая по тоненьким пальчикам. — Хорошо! Так кончено? — И серьезная улыбка радости осветила ее оживленное, хотя и некрасивое лицо.
— Кончено! — сказал Борис.
— Навсегда? — говорила девочка. — До самой смерти?
И она, взяв его под руку, тихо пошла с ним рядом в детскую. Красивое, тонкое лицо Бориса покраснело, и в губах совершенно исчезло выражение насмешки. Он выпрямил грудь и счастливо, самодовольно вздохнул. Глаза его смотрели, казалось, далеко в будущность, за четыре года, в счастливый 1809 год.
Молодежь собралась опять в детскую, где больше всего она любила сидеть.
— Нет, не уйдешь! — закричал Николай, все делавший и говоривший страстно и порывисто, одною рукой хватая Бориса за рукав мундира, другою отнимая руку у сестры. — Ты обязан обвенчаться.
— Обязан, обязан! — закричали обе девочки.
— Я буду дьячок, Николаенька, — кричал Петруша. — Пожалуйста, я буду дьячок «Господи, помилуй!»
Казалось бы непонятным, что могли находить веселого молодые люди и девушки в венчании куклы с Борисом, но стоило только посмотреть на торжество и радость, изображенные на всех лицах, в то время, как кукла, убранная померанцевыми цветами и в белом платье, была поставлена на колышек лайковым задом, и Борис, на все соглашавшийся, подведен к ней, и как маленький Петруша, надев на себя юбку, воображал себя дьячком, — стоило только посмотреть на все это, чтоб, и не понимая этой радости, разделить ее.
Во время одевания невесты Николай и Борис были выгнаны для приличия из комнаты. Николай в волнении ходил по комнате и про себя ахал и пожимал плечами.
— Что с тобой? — спросил Борис.
Тот поглядел на своего друга и отчаянно махнул рукой.
— Ах, ты не знаешь, что со мной сейчас случилось! — сказал он, хватая себя за голову.
— Что? — спросил Борис насмешливо и спокойно.
— Ну, я уезжаю, а она… Нет, я не могу сказать!
— Да что же? — повторил Борис. — С Соней?
— Да. Знаешь что?
— Что?
— Ах, удивительно! Как ты думаешь? Обязан я после этого все сказать отцу?
— Да что?
— Знаешь, я сам не знаю, как это случилось, я поцеловал нынче Соню; я скверно поступил. Но что же мне делать? Я до безумия влюблен. А дурно это с моей стороны? Я знаю, что дурно… Как ты скажешь?
Борис улыбнулся.
— Что ты говоришь? Неужели? — спросил он с хитрым и насмешливым удивлением. — Так и поцеловал в губы? Когда?
— Да сейчас. Ты бы не сделал этого? А? Не сделал бы? Я дурно поступил?
— Ну, не знаю. Все зависит от того, какие ты имеешь намерения.
— Ну! Еще бы. Это верно. Я ей сказал. Как меня произведут в офицеры, так я женюсь на ней.
— Это удивительно, — повторил Борис. — Как ты, однако, решителен!
Николай, успокоившись, засмеялся.
— Я удивляюсь, отчего ты никогда не был влюблен и в тебя не влюблялись.
— Такой мой характер, — сказал Борис, краснея.
— Ну, да ты хитрый! Правду Вера говорит. — Николай вдруг принялся щекотать своего друга.
— А ты отчаянный. Правду же Вера говорит. — И Борис, боявшийся щекотки, отталкивал руки своего друга. — Ты уж что-нибудь сделаешь необыкновенное.
Оба, смеясь, вернулись к девочкам для совершения обряда венчания.

XVII

Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Кроме того, ей хотелось с глазу на глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
— С тобой я буду совершенно откровенна, — сказала Анна Михайловна. — Уж мало нас осталось старых друзей. От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Княгиня посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
— Вера, — сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно нелюбимой. — Как у вас ни на что такта нет. Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам или…
Красивая Вера улыбнулась, видимо, не чувствуя ни малейшего оскорбления, и прошла в свою комнату. Но, проходя мимо дет?ской, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Соня сидела близко подле Николая, который с разгоряченным лицом читал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и молчали. Борис держал ее руку и выпустил при появлении Веры. Наташа взяла стоявший подле нее ящичек с перчатками и стала перебирать их. Вера улыбнулась. Николай с Соней посмотрели на нее, встали и вышли из комнаты.
— Наташа, — сказала Вера меньшей сестре, внимательно перебиравшей душистые перчатки. — Что это Николай с Соней от меня бегают? Что у них за секреты?
— Ну, что тебе за дело, Вера? — тоненьким голоском, заступнически проговорила Наташа, продолжая свою работу. Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, добра и ласкова от счастья.
— Очень глупо с их стороны, — сказала Вера тоном, который показался обиден Наташе.
— У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, — сказала она, разгорячаясь.
— Как глупо! А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься. Это нехорошо.
Борис поднялся и вежливо поклонился Вере.
— Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится. Я не могу жаловаться, — сказал он насмешливо.
Наташа не засмеялась и подняла голову.
— Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову), даже скучно, — сказала она. — За что она ко мне пристает?
И она обратилась к Вере.
— Ты это никогда не поймешь, — сказала она, — потому что ты никогда никого не любила, у тебя сердца нет, ты только мадам де Жанлис (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом сколько хочешь.
Это она проговорила скоро и вышла из детской.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, опять улыбнулась тою же улыбкой, ничего не значащею, и, видимо, не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, по-видимому, еще холоднее и спокойнее.

XVIII

В гостиной продолжался разговор.
— Ах, милая, — говорила графиня, — и в моей жизни не все розы. Разве я не вижу, что при таком образе жизни нашего состояния нам не надолго? И все это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это все устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Анет, как это ты, в твои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
— Ах, душа моя! — отвечала княгиня Анна Михайловна. — Не дай бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, — продолжала она с некоторою гордостью. — Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого-нибудь из этих тузов, я пишу записку: «Княгиня такая-то желает видеть такого-то», — и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне все равно, что бы обо мне ни думали.
— Ну, как же ты просила о Бореньке? — спросила графиня. — Ведь твой уж офицер гвардии, a Николай идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
— Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на все согласился, доложил государю, — говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
— Что, он постарел, князь Василий? — спросила графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых. Я думаю, забыл про меня. Он за мною волочился, — вспоминала графиня с улыбкой.
— Все такой же, — отвечала Анна Михайловна. — Князь любезен, рассыпается. Высокое положение нисколько не вскружило ему голову. «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, — он мне говорит, — приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Натали, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, — продолжала Анна Михайловна, с грустью и понижая голос, — до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает все, что я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, буквально нет гривенника денег, и я не знаю, на что обмундировать Бориса. — Она вынула платок и заплакала. — Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении. Одна моя надежда теперь на князя Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника — ведь он крестил Борю — и назначить ему что-нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут, мне не на что будет обмундировать его.
Графиня прослезилась и молча соображала что-то.
— Часто думаю, может это и грех, — сказала княгиня, — а часто думаю: вот князь Кирилл Владимирович Безухов живет один… это огромное состояние… и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
— Он, верно, оставит что-нибудь Борису, — сказала графиня.
— Бог знает. Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я все-таки поеду сейчас к нему, и с Борисом, и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, что хотят, мне, право, все равно, когда судьба сына зависит от этого. — Княгиня поднялась. — Теперь два часа. А в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
— Прощай, душа моя, — сказала она графине, которая провожала ее до двери. — Пожелай мне успеха, — прибавила она шепотом от сына.
— Вы к князю Кириллу Владимировичу, моя милая, — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцевал. Зовите непременно… Hy, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорят, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.

XIX

— Мой милый Борис, — сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий, усыпанный красным песком двор известного, с колоннами, дома графа Кирилла Владимировича Безухова. — Мой милый Борис — сказала мать, выпрастывая руку из-под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, — оставь, пожалуйста, свою гордость. Граф Кирилл Владимирович все-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, будь мил, как ты умеешь быть.
— Ежели бы я знал, что из этого выйдет что-нибудь, кроме унижения, — отвечал сын холодно. — Но я обещал вам и делаю это для вас. Только это в последний раз, маменька. Помните.
Несмотря на то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном, которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах, значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжон или графа, и узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
— Мы можем уехать, — сказал сын по-французски, видимо, обрадованный этим известием.
— Друг мой! — сказала мать умоляющим голосом, опять дотрагиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокаивать или возбуждать его.
Борис, опасаясь сцены при швейцаре, замолчал с видом человека, решившегося испить чашу до дна. Он, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.
— Голубчик, — нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь. к швейцару, — я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен… я за тем и приехала… я родственница… Я не буду беспокоить, голубчик… А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича, ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.
Швейцар угрюмо дернул шнурок наверх и отвернулся.
— Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, — крикнул он сбежавшему сверху и из-под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венецианское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх, по ковру лестницы.
— Милый, ты мне обещал, — обратилась она опять к сыну, прикосновением руки возбуждая его. Сын, опустив глаза, шел не весело.
Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василию.
В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка, и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Лоррен.
— Итак, это верно, — говорил князь.
— Князь, человеку свойственно ошибаться, но… — отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.
— Хорошо, хорошо….
Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и, молча, но с вопросительным видом подошел к ним. Сын с удивлением заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах княгини Анны Михайловны.
— Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам свидеться, князь… Ну, что наш дорогой больной? — сказала она, не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда и обращаясь к князю как к лучшему другу, с которым можно разделить горе. Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.
— Неужели? — воскликнула Анна Михайловна. — Ах, это ужасно! Страшно подумать… Это мой сын, — прибавила она, указывая на Бориса. — Он сам хотел благодарить вас.
Борис еще раз учтиво поклонился.
— Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас.
— Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, — сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, перед покровительствуемой Анною Михайловной, еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере Анны Шерер.
— Старайтесь служить хорошо и быть достойным, — прибавил он, строго обращаясь к Борису. — Я рад… Вы здесь в отпуску? — продиктовал он своим бесстрастным тоном.
— Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, — отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и холодно, что князь пристально поглядел на него.
— Вы живете с матушкой?
— Я живу у графини Ростовой, — сказал Борис, опять холодно прибавив: — ваше сиятельство.
Он говорил «ваше сиятельство», видимо, не столько для того, чтобы польстить своему собеседнику, сколько для того, чтобы воздержать его от фамильярности.
— Это тот Илья Ростов, который женился на Натали З., — сказала Анна Михайловна.
— Знаю, знаю, — сказал князь Василий своим монотонным голосом и с свойственным петербуржцу презрением ко всему московскому.
— Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же, игрок, говорят, — сказал он, выказывая тем, что, при всем своем презрении к графу Ростову и ему подобным и при своих важных государственных делах, он не чуждался городских сплетен.
— Но очень добрый человек, князь, — заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика.
— Что говорят доктора? — спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем заплаканном лице.
— Мало надежды, — сказал князь
— А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния мне и Боре. Это его крестник, — прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.
Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила успокоить его.
— Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, — сказала она, с особенною уверенностью и небрежностью выговаривая это слово, — я знаю его характер, благородный, прямой, но, ведь одни княжны при нем… Они еще молоды… — Она наклонила голову и прибавила шепотом: — Исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может, его необходимо приготовить, ежели он так плох. Мы, женщины, князь, — она мило улыбнулась, — всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.
Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере Анны Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.
— Не было бы тяжело ему это свидание, милая Анна Михайловна, — сказал он. — Подождем до вечера, доктора обещали кризис.
— Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Подумайте, дело идет о спасении его души. Ах! Это ужасно, долг христианина. — Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла одна из княжон, племянниц графа, с красивым, угрюмым и холодным лицом и поразительно несоразмерною по ногам длинною талией.
Князь Василий обернулся к ней.
— Ну что он?
— Все то же. И как вы хотите, этот шум… — сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну как незнакомую.
— Ах, милая, я не узнала вас, — со счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице гра?-
фа. — Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались, — прибавила она с участием, закатывая глаза.
Княжна даже не улыбнулась, попросила извинения и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василия сесть подле себя.
— Борис! — сказала она сыну и улыбнулась. — Я пройду к графу… к дяде, а ты поди покамест к Пьеру, мой друг, да не забудь передать ему приглашенье от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? — обратилась она к князю.
— Напротив, — сказал князь, видимо, сделавшийся не в духе. — Я был бы рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека. Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.
Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Владимировичу.

XX

Борис, благодаря спокойствию и сдержанности своего характера, всегда умел находиться в трудных обстоятельствах. Теперь же это спокойствие и сдержанность усиливались еще тем облаком счастья, которое окружало его в нынешнее утро, в котором представлялись ему разные лица, и сквозь которое легче действовали на него невольные наблюдения его над приемами и характером его матери. Ему было тяжело положение просителя, в которое ставила его мать, но он чувствовал, что не виноват в том.
Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и действительно был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер присутствием своим участвовал в связывании квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он все-таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное место пребывания княжон, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами, с книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старш
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 12:24
Чудесний Кабан
September 14th, 2009 at 12:22

XIV

Наступило молчанье. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкой, и остановилась посредине комнаты. Казалось, она нечаянно, с нерассчитанного разбегу, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались четыре существа: два молодые человека, один студент с малиновым воротником, другой гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской блузе.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг вбежавшей девочки.
— А, вот она! — смеясь закричал он. — Именинница! Моя милая именинница!
— Милая, на все есть время, — сказала графиня дочери, очевидно, только для того, чтобы сказать что-нибудь, потому что сразу было видно, что дочь нисколько не боялась ее. — Ты ее все балуешь, — прибавила она мужу.
— Здравствуйте, милая, поздравляю вас, — сказала гостья. — Какое прелестное дитя! — прибавила она, льстиво обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими, открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими быстрыми ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она, быстрая, грациозная и, видимо, не привыкшая к гостиной, подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся личико в кружевах материной мантильи и засмеялась.
— Мама! Мы Бориса… ха ха!.. женили на кукле… ха ха! да… ах… Мими… — проговорила она сквозь смех, — и… ах… он убежал.
И она вынула из-под юбки и показала большую куклу с черным, стертым носом, треснутою картонною головой и лайковым задом, ногами и руками, мотавшимися в коленках и локтях, но еще с свежею карминовою, изысканною улыбкой и дугообразными чернейшими бровями.
Графиня уже пятый год знала эту Мими, неизменного друга Наташи, подаренную крестным отцом.
— Видите?.. — И Наташа не могла больше говорить (ей все смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись. И в лакейской был слышен этот смех. Улыбаясь, переглянулись лакеи графини с приезжим ливрейным лакеем, до сего мрачно сидевшим на стуле.
— Ну, поди, поди с своим уродом! — сказала мать, притворно-сердито отталкивая дочь. — Это моя меньшая, избалованная девочка, как видите, — обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери и взглянув на нее снизу, тихо, сквозь слезы смеха, проговорила:
— Мне стыдно, мам Гостья, принужденная любоваться семейной сценой, сочла нужным принять в ней какое-нибудь участие.
— Скажите, моя милая, — сказала она, обращаясь к Наташе, — как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравилась гостья и тон, с которым она снисходила до детского разговора.
— Нет, мадам, это не моя дочь, это кукла, — сказала она, смело улыбаясь, встала от матери и присела подле старшей сестры, показывая тем, что и она может вести себя как большая.
Между тем, все это молодое поколение: Борис — офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай — студент, старший сын графа, Соня — пятнадцатилетняя племянница графа и маленький Петруша — меньшой сын, все, как вдруг опущенные в холодную воду, разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и графине Апраксиной.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша, с правильными тонкими чертами длинноватого лица. Спокойный и внимательный ум выражался в приятных серых глазах его, в углах же еще не обросших губ заметна была всегда насмешливая и немного хитрая улыбка, не только не вредившая, но придававшая как бы соль выражению его свежего, очевидно еще не тронутого ни пороком, ни горем красивого лица. Николай был невелик ростом, широкогруд и очень тонко и хорошо сложен. Открытое лицо, с русыми, мягкими вьющимися волосами вокруг выпуклого, широкого лба, с восторженным взглядом полузакрытых карих выпуклых глаз, выражало всегда впечатление минуты. На верхней губе его уже показались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность. Оба молодые человека, поклонившись, сели в гостиной. Борис сделал это легко и свободно; Николай, напротив, почти детски-озлобленно. Николай поглядывал то на гостей, то на дверь, видимо, не желая скрывать, что ему тут скучно, и почти не отвечая на вопросы, которые ему делали гостьи. Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал степенно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодой девицей, с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарилась и как у ней по всему черепу треснула голова. Потом он спросил даму о ее здоровье. Все, что он говорил, было просто и прилично — ни умно, ни глупо, — но улыбка, игравшая на его губах, показывала, что он, говоря, не приписывает никакой цены своим словам, а говорит только из приличия.
— Мама, зачем он говорит как большой, я не хочу, — проговорила Наташа, подходя к матери и, как капризный ребенок, указывая на Бориса. Борис улыбнулся на нее.
— Тебе бы все с ним в куклы играть, — отвечала ей княгиня Анна Михайловна, трепля ее по голому плечу, которое нервно ежилось и пряталось в корсаж при прикосновении руки Анны Михайловны.
— Мне скучно, — прошептала Наташа. — Мама, няня просится в гости, можно ей? Можно ей? — повторила она, возвышая голос, с свойственною женщинам способностью быстрого соображения для невинного обмана. — Можно, мама! — прокричала она, чуть удерживаясь от смеха и взглядывая на Бориса, присела гостям и вышла до двери, а за дверью побежала так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис задумался.
— Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? — сказал он, краснея и обращаясь к матери.
— Да, поди, поди, вели приготовить, — сказала она, улыбаясь. Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей; толстый мальчик в блузе сердито побежал за ними, как будто досадуя на какое-нибудь расстройство, происшедшее в его занятиях.

XV

Из молодежи, не считая старшей дочери графини, которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже как большая, и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница, которая сидела с тою несколько притворною праздничной улыбкой, с какою и многие взрослые люди считают нужным присутствовать при чужих разговорах, и беспрестанно нежно взглядывала на своего кузена. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка, с мягким, оттененным длинными ресницами взглядом, густою черною косой, два раза обвивавшею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных, худощавых, но грациозных, мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она невольно напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным своею праздничною улыбкой выказывать участие к общему разговору, но, против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжающего в армию кузена с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим кузеном, как только они выберутся из этой гостиной.
— Да, моя милая, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него, бросает и университет и меня старика, идет в военную службу. А уж ему место в архиве было готово и всё. Вот дружба-то?! — сказал граф вопросительно.
— Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.
— Давно говорят, — сказал граф все еще неопределенно. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
— Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, весь вспыхнув и отговариваясь, как будто от постыдного на него поклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на гостью-барышню: барышня смотрела на него с улыбкой, одобряя поступок молодого человека.
— Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
Николай вдруг почему-то разгорячился.
— Я уж вам говорил, папенька, что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу, я не дипломат, не умею скрывать того, что чувствую, — говорил он, слишком восторженно жестикулируя для своих слов и все поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошачью натуру. Барышня улыбкой продолжала одобрять.
— А может быть, из меня что-нибудь и выйдет, — прибавил он, — а здесь я не гожусь…
— Ну, ну, хорошо! — сказал старый граф. — Все горячится. Все Буонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
— Ну ступай, ступай, Николай, уж я вижу, ты в лес глядишь, — сказала графиня.
— Совсем нет, — отвечал сын; однако через минуту встал, поклонился и вышел из комнаты.
Соня посидела еще немного, улыбаясь всё притворнее и притворнее, и с той же улыбкой встала и вышла.
— Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — сказала княгиня Анна Михайловна, указывая на Соню и смеясь. Гостья засмеялась.
— Да, — сказала графиня после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств, — продолжала она, — перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться. А и теперь, право, больше страха, чем радости. Все боишься, все боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек, и для мальчиков.
— Все от воспитания зависит, — сказала гостья.
— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первою поверенной моих дочерей и что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то все не так, как эти петербургские господа.
— Да, славные, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что все находил славным. — Вот подите! Захотел в гусары! Что вы хотите, моя милая!
— Какое милое существо ваша меньшая, — сказала гостья,
оглядываясь с укором на дочь, как будто внушая этим взглядом своей дочери, что вот-де какою надо быть, чтобы нравиться, а не такою куклой, как ты. — Порох!
— Да, порох, — сказал граф.
— В меня пошла! И какой голос, талант! Хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
— Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
— О нет, какой рано! — сказал граф.
— А как же наши матери выходили в двенадцать, тринадцать лет замуж? — добавила княгиня Анна Михайловна.
— Уж она и теперь влюблена в Бориса, какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса и, видимо, отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала: — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей… Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и все мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
— Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая красивая графиня Вера, улыбаясь. Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает, напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая Вера была хороша, была умна, была хорошо воспитана. Голос у нее был приятный. То, что она сказала, было справедливо и уместно, но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
— Всегда со старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.
— Что греха таить, моя милая! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну да что ж! Все-таки славная вышла.
И он с тем чутьем, которое проницательнее ума, подошел к Вере, заметив, что ей неловко, и рукой приласкал ее.
— Виноват, мне надо распорядиться кое-чем. Вы посидите еще, — добавил он, кланяясь и собираясь выйти.
Гостьи встали и уехали, обещавшись приехать к обеду.
— Что за манера! Ух, сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.

XVI

Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел. Когда заслышались не тихие, но быстрые, приличные шаги молодого человека, тринадцатилетняя девочка быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
— Борис Николаич! — проговорила она басом, пугая его, и тотчас же засмеялась. Борис увидал ее, покачал головой и улыбнулся.
— Борис, подите сюда, — сказала она с значительным и хитрым видом. Он подошел к ней, пробираясь между кадками.
— Борис! Поцелуйте Мими, — сказала она, плутовски улыбаясь и выставляя куклу.
— Отчего же не поцеловать? — сказал он, подвигаясь ближе и не спуская глаз с Наташи.
— Нет, скажите: не хочу.
Она отстранилась от него.
— Ну, можно сказать и не хочу. Что веселого целовать куклу?
— Не хотите? Ну, так подите сюда, — сказала она и потом глубже ушла в цветы и бросила куклу на кадку цветов. — Ближе, ближе! — шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
— А меня хотите поцеловать? — прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.
Борис покраснел.
— Какая вы смешная! — проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая. Чуть заметная насмешливость порхала еще на его губах, готовая исчезнуть.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
— Ах, что я наделала! — закричала она, смеясь проскользнула между горшками на другую сторону цветов, резвые ножки быстро заскрипели по направлению к детской. Борис побежал за ней и остановил ее.
— Наташа, — сказал он, — а тебе можно говорить ты?
Она кивнула головой.
— Я тебя люблю, — сказал он медленно. — Ты не ребенок. Наташа, сделай то, о чем я тебя попрошу.
— О чем ты меня попросишь?
— Пожалуйста, не будем делать того, что сейчас, еще четыре года.
Наташа остановилась, подумала.
— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — сказала она, считая по тоненьким пальчикам. — Хорошо! Так кончено? — И серьезная улыбка радости осветила ее оживленное, хотя и некрасивое лицо.
— Кончено! — сказал Борис.
— Навсегда? — говорила девочка. — До самой смерти?
И она, взяв его под руку, тихо пошла с ним рядом в детскую. Красивое, тонкое лицо Бориса покраснело, и в губах совершенно исчезло выражение насмешки. Он выпрямил грудь и счастливо, самодовольно вздохнул. Глаза его смотрели, казалось, далеко в будущность, за четыре года, в счастливый 1809 год.
Молодежь собралась опять в детскую, где больше всего она любила сидеть.
— Нет, не уйдешь! — закричал Николай, все делавший и говоривший страстно и порывисто, одною рукой хватая Бориса за рукав мундира, другою отнимая руку у сестры. — Ты обязан обвенчаться.
— Обязан, обязан! — закричали обе девочки.
— Я буду дьячок, Николаенька, — кричал Петруша. — Пожалуйста, я буду дьячок “Господи, помилуй!”
Казалось бы непонятным, что могли находить веселого молодые люди и девушки в венчании куклы с Борисом, но стоило только посмотреть на торжество и радость, изображенные на всех лицах, в то время, как кукла, убранная померанцевыми цветами и в белом платье, была поставлена на колышек лайковым задом, и Борис, на все соглашавшийся, подведен к ней, и как маленький Петруша, надев на себя юбку, воображал себя дьячком, — стоило только посмотреть на все это, чтоб, и не понимая этой радости, разделить ее.
Во время одевания невесты Николай и Борис были выгнаны для приличия из комнаты. Николай в волнении ходил по комнате и про себя ахал и пожимал плечами.
— Что с тобой? — спросил Борис.
Тот поглядел на своего друга и отчаянно махнул рукой.
— Ах, ты не знаешь, что со мной сейчас случилось! — сказал он, хватая себя за голову.
— Что? — спросил Борис насмешливо и спокойно.
— Ну, я уезжаю, а она… Нет, я не могу сказать!
— Да что же? — повторил Борис. — С Соней?
— Да. Знаешь что?
— Что?
— Ах, удивительно! Как ты думаешь? Обязан я после этого все сказать отцу?
— Да что?
— Знаешь, я сам не знаю, как это случилось, я поцеловал нынче Соню; я скверно поступил. Но что же мне делать? Я до безумия влюблен. А дурно это с моей стороны? Я знаю, что дурно… Как ты скажешь?
Борис улыбнулся.
— Что ты говоришь? Неужели? — спросил он с хитрым и насмешливым удивлением. — Так и поцеловал в губы? Когда?
— Да сейчас. Ты бы не сделал этого? А? Не сделал бы? Я дурно поступил?
— Ну, не знаю. Все зависит от того, какие ты имеешь намерения.
— Ну! Еще бы. Это верно. Я ей сказал. Как меня произведут в офицеры, так я женюсь на ней.
— Это удивительно, — повторил Борис. — Как ты, однако, решителен!
Николай, успокоившись, засмеялся.
— Я удивляюсь, отчего ты никогда не был влюблен и в тебя не влюблялись.
— Такой мой характер, — сказал Борис, краснея.
— Ну, да ты хитрый! Правду Вера говорит. — Николай вдруг принялся щекотать своего друга.
— А ты отчаянный. Правду же Вера говорит. — И Борис, боявшийся щекотки, отталкивал руки своего друга. — Ты уж что-нибудь сделаешь необыкновенное.
Оба, смеясь, вернулись к девочкам для совершения обряда венчания.

XVII

Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Кроме того, ей хотелось с глазу на глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
— С тобой я буду совершенно откровенна, — сказала Анна Михайловна. — Уж мало нас осталось старых друзей. От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Княгиня посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
— Вера, — сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно нелюбимой. — Как у вас ни на что такта нет. Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам или…
Красивая Вера улыбнулась, видимо, не чувствуя ни малейшего оскорбления, и прошла в свою комнату. Но, проходя мимо дет?ской, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Соня сидела близко подле Николая, который с разгоряченным лицом читал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и молчали. Борис держал ее руку и выпустил при появлении Веры. Наташа взяла стоявший подле нее ящичек с перчатками и стала перебирать их. Вера улыбнулась. Николай с Соней посмотрели на нее, встали и вышли из комнаты.
— Наташа, — сказала Вера меньшей сестре, внимательно перебиравшей душистые перчатки. — Что это Николай с Соней от меня бегают? Что у них за секреты?
— Ну, что тебе за дело, Вера? — тоненьким голоском, заступнически проговорила Наташа, продолжая свою работу. Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, добра и ласкова от счастья.
— Очень глупо с их стороны, — сказала Вера тоном, который показался обиден Наташе.
— У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, — сказала она, разгорячаясь.
— Как глупо! А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься. Это нехорошо.
Борис поднялся и вежливо поклонился Вере.
— Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится. Я не могу жаловаться, — сказал он насмешливо.
Наташа не засмеялась и подняла голову.
— Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову), даже скучно, — сказала она. — За что она ко мне пристает?
И она обратилась к Вере.
— Ты это никогда не поймешь, — сказала она, — потому что ты никогда никого не любила, у тебя сердца нет, ты только мадам де Жанлис (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом сколько хочешь.
Это она проговорила скоро и вышла из детской.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, опять улыбнулась тою же улыбкой, ничего не значащею, и, видимо, не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, по-видимому, еще холоднее и спокойнее.

XVIII

В гостиной продолжался разговор.
— Ах, милая, — говорила графиня, — и в моей жизни не все розы. Разве я не вижу, что при таком образе жизни нашего состояния нам не надолго? И все это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это все устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Анет, как это ты, в твои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
— Ах, душа моя! — отвечала княгиня Анна Михайловна. — Не дай бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, — продолжала она с некоторою гордостью. — Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого-нибудь из этих тузов, я пишу записку: “Княгиня такая-то желает видеть такого-то”, — и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне все равно, что бы обо мне ни думали.
— Ну, как же ты просила о Бореньке? — спросила графиня. — Ведь твой уж офицер гвардии, a Николай идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
— Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на все согласился, доложил государю, — говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
— Что, он постарел, князь Василий? — спросила графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых. Я думаю, забыл про меня. Он за мною волочился, — вспоминала графиня с улыбкой.
— Все такой же, — отвечала Анна Михайловна. — Князь любезен, рассыпается. Высокое положение нисколько не вскружило ему голову. “Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, — он мне говорит, — приказывайте”. Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Натали, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, — продолжала Анна Михайловна, с грустью и понижая голос, — до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает все, что я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, буквально нет гривенника денег, и я не знаю, на что обмундировать Бориса. — Она вынула платок и заплакала. — Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении. Одна моя надежда теперь на князя Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника — ведь он крестил Борю — и назначить ему что-нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут, мне не на что будет обмундировать его.
Графиня прослезилась и молча соображала что-то.
— Часто думаю, может это и грех, — сказала княгиня, — а часто думаю: вот князь Кирилл Владимирович Безухов живет один… это огромное состояние… и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
— Он, верно, оставит что-нибудь Борису, — сказала графиня.
— Бог знает. Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я все-таки поеду сейчас к нему, и с Борисом, и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, что хотят, мне, право, все равно, когда судьба сына зависит от этого. — Княгиня поднялась. — Теперь два часа. А в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
— Прощай, душа моя, — сказала она графине, которая провожала ее до двери. — Пожелай мне успеха, — прибавила она шепотом от сына.
— Вы к князю Кириллу Владимировичу, моя милая, — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцевал. Зовите непременно… Hy, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорят, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.

XIX

— Мой милый Борис, — сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий, усыпанный красным песком двор известного, с колоннами, дома графа Кирилла Владимировича Безухова. — Мой милый Борис — сказала мать, выпрастывая руку из-под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, — оставь, пожалуйста, свою гордость. Граф Кирилл Владимирович все-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, будь мил, как ты умеешь быть.
— Ежели бы я знал, что из этого выйдет что-нибудь, кроме унижения, — отвечал сын холодно. — Но я обещал вам и делаю это для вас. Только это в последний раз, маменька. Помните.
Несмотря на то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном, которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах, значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжон или графа, и узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.
— Мы можем уехать, — сказал сын по-французски, видимо, обрадованный этим известием.
— Друг мой! — сказала мать умоляющим голосом, опять дотрагиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокаивать или возбуждать его.
Борис, опасаясь сцены при швейцаре, замолчал с видом человека, решившегося испить чашу до дна. Он, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.
— Голубчик, — нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь. к швейцару, — я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен… я за тем и приехала… я родственница… Я не буду беспокоить, голубчик… А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича, ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.
Швейцар угрюмо дернул шнурок наверх и отвернулся.
— Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, — крикнул он сбежавшему сверху и из-под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.
Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венецианское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх, по ковру лестницы.
— Милый, ты мне обещал, — обратилась она опять к сыну, прикосновением руки возбуждая его. Сын, опустив глаза, шел не весело.
Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василию.
В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка, и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Лоррен.
— Итак, это верно, — говорил князь.
— Князь, человеку свойственно ошибаться, но… — отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.
— Хорошо, хорошо….
Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и, молча, но с вопросительным видом подошел к ним. Сын с удивлением заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах княгини Анны Михайловны.
— Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам свидеться, князь… Ну, что наш дорогой больной? — сказала она, не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда и обращаясь к князю как к лучшему другу, с которым можно разделить горе. Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.
— Неужели? — воскликнула Анна Михайловна. — Ах, это ужасно! Страшно подумать… Это мой сын, — прибавила она, указывая на Бориса. — Он сам хотел благодарить вас.
Борис еще раз учтиво поклонился.
— Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас.
— Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, — сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, перед покровительствуемой Анною Михайловной, еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере Анны Шерер.
— Старайтесь служить хорошо и быть достойным, — прибавил он, строго обращаясь к Борису. — Я рад… Вы здесь в отпуску? — продиктовал он своим бесстрастным тоном.
— Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, — отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и холодно, что князь пристально поглядел на него.
— Вы живете с матушкой?
— Я живу у графини Ростовой, — сказал Борис, опять холодно прибавив: — ваше сиятельство.
Он говорил “ваше сиятельство”, видимо, не столько для того, чтобы польстить своему собеседнику, сколько для того, чтобы воздержать его от фамильярности.
— Это тот Илья Ростов, который женился на Натали З., — сказала Анна Михайловна.
— Знаю, знаю, — сказал князь Василий своим монотонным голосом и с свойственным петербуржцу презрением ко всему московскому.
— Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же, игрок, говорят, — сказал он, выказывая тем, что, при всем своем презрении к графу Ростову и ему подобным и при своих важных государственных делах, он не чуждался городских сплетен.
— Но очень добрый человек, князь, — заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика.
— Что говорят доктора? — спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем заплаканном лице.
— Мало надежды, — сказал князь
— А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния мне и Боре. Это его крестник, — прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.
Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила успокоить его.
— Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, — сказала она, с особенною уверенностью и небрежностью выговаривая это слово, — я знаю его характер, благородный, прямой, но, ведь одни княжны при нем… Они еще молоды… — Она наклонила голову и прибавила шепотом: — Исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может, его необходимо приготовить, ежели он так плох. Мы, женщины, князь, — она мило улыбнулась, — всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.
Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере Анны Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.
— Не было бы тяжело ему это свидание, милая Анна Михайловна, — сказал он. — Подождем до вечера, доктора обещали кризис.
— Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Подумайте, дело идет о спасении его души. Ах! Это ужасно, долг христианина. — Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла одна из княжон, племянниц графа, с красивым, угрюмым и холодным лицом и поразительно несоразмерною по ногам длинною талией.
Князь Василий обернулся к ней.
— Ну что он?
— Все то же. И как вы хотите, этот шум… — сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну как незнакомую.
— Ах, милая, я не узнала вас, — со счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице гра?-
фа. — Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались, — прибавила она с участием, закатывая глаза.
Княжна даже не улыбнулась, попросила извинения и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василия сесть подле себя.
— Борис! — сказала она сыну и улыбнулась. — Я пройду к графу… к дяде, а ты поди покамест к Пьеру, мой друг, да не забудь передать ему приглашенье от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? — обратилась она к князю.
— Напротив, — сказал князь, видимо, сделавшийся не в духе. — Я был бы рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека. Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.
Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Владимировичу.

XX

Борис, благодаря спокойствию и сдержанности своего характера, всегда умел находиться в трудных обстоятельствах. Теперь же это спокойствие и сдержанность усиливались еще тем облаком счастья, которое окружало его в нынешнее утро, в котором представлялись ему разные лица, и сквозь которое легче действовали на него невольные наблюдения его над приемами и характером его матери. Ему было тяжело положение просителя, в которое ставила его мать, но он чувствовал, что не виноват в том…..
======================
право, очень увлекательное чтива. спасиба, приятнава всем чтения, дамы и господа
УГ
14 сентября, 2009 at 12:25
очень красившая ее — эт зачот. Толстой — олбанец??
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 12:25
Кабан, надеюсь продолжение будет?
MamaDida
14 сентября, 2009 at 12:26
да вы окончательно охуели.
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:32
XX

Борис, благодаря спокойствию и сдержанности своего характера, всегда умел находиться в трудных обстоятельствах. Теперь же это спокойствие и сдержанность усиливались еще тем облаком счастья, которое окружало его в нынешнее утро, в котором представлялись ему разные лица, и сквозь которое легче действовали на него невольные наблюдения его над приемами и характером его матери. Ему было тяжело положение просителя, в которое ставила его мать, но он чувствовал, что не виноват в том.
Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и действительно был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер присутствием своим участвовал в связывании квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он все-таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное место пребывания княжон, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами, с книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча смотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоявшею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.
— Здравствуйте, кузина, — сказал Пьер. — Вы меня не узнаете?
— Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.
— Как здоровье графа? Могу я видеть его? — спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.
— Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.
— Могу я видеть графа? — повторил Пьер.
— Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, — прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты, и заняты успокаиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только его расстраиванием.
Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал:
— Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажете. — Он вышел, и звонкий, но не громкий смех сестры с родинкой послышался за ним.
На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему:
— Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; больше мне нечего вам сказать. Граф очень, очень болен, тебе совсем не надо его видеть.
С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день провел один наверху, в своей комнате.
В то время как Борис вошел к нему, Пьер, которому везде было хорошо с своими мыслями, ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков, и затем вновь начиная свою прогулку, приговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.
— Англии конец! — проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого-то пальцем. — Питт, как изменник нации и народному праву, приговаривается к… — Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим любимым героем уже совершив опасный переезд через Па-де-Кале и завоевав Лондон, как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер, редко видав Бориса, оставил его четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся, выставив свои испорченные зубы.
— Вы меня помните? — сказал Борис. — Я с маман приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.
— Да, кажется, нездоров. Его все тревожат, — отвечал Пьер, совсем не замечая того, что он этим как будто упрекал Бориса и его мать.
Он старался вспомнить, кто этот молодой человек; Борису же показался намек в словах Пьера.
Он вспыхнул и смело и насмешливо посмотрел на Пьера, как будто говоря: «мне стыдиться нечего». Пьер не находился, что бы сказать.
— Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, — продолжал Борис после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.
— А! Граф Ростов! — радостно заговорил Пьер. — Так вы его сын, Илья. Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили с мадам Жако.
— Вы ошибаетесь, — неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. — Я Борис, сын княгини Анны Михайловны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына Николаем. И я мадам Жако никакой не знал.
Пьер замахал руками и головой, как будто комар или пчелы напали на него.
— Ах, ну что это! Я все спутал. В Москве столько родных! Вы Борис… да. Вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал. Я думаю, что экспедиция очень возможна. Только Вилльнёв бы не оплошал.
Борис ничего не знал о булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльнёве в первый раз слышал.
— Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, — сказал он своим спокойным насмешливым тоном. — Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, — продолжал он. — Теперь говорят про вас и про графа.
Пьер улыбнулся своею доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьера.
— Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю.
— Да, это очень тяжело, — подхватил Пьер, — очень тяжело.
Пьер все боялся, что этот мальчик, офицер, нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.
— А вам должно казаться, — говорил Борис, краснея, но не изменяя голоса и позы, — как должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что-нибудь от богача.
«Так и есть», — подумал Пьер.
— А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но я, по крайней мере, за себя говорю, именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником и никогда ничего не буду просить и не приму от него, — кончил он, разгораясь все более и более.
Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.
— Послушайте… Вот это странно! Я разве… да и кто ж мог думать… Я очень знаю…
Но Борис опять перебил его.
— Я рад, что высказал все. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокаивая Пьера вместо того, чтобы успокаиваться им, — но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить все прямо. Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?
И Борис, видимо, свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался весел и свободен.
— Нет, послушайте, — сказал Пьер, успокаиваясь. — Вы удивительный человек. То, что вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете, мы так давно не видались… детьми еще… Вы можете предполагать во мне… Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня не достало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Стран?но, — прибавил он, помолчав и улыбаясь, — что вы во мне предполагали! — Он засмеялся. — Ну да что ж! Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. — Он пожал руку Борису.
— Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал. Мне его жалко, как человека… Но что же делать? — Борис улыбался весело и добродушно. — И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? — спросил он.
Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды булонского предприятия.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать, затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки… По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.
Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок, и лицо ее было в слезах.
— Это ужасно! ужасно! — говорила она. — Но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!.. Прощайте, князь, да поддержит вас Бог…
— Прощайте, моя милая, — отвечал князь Василий, повертываясь от нее.
— Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. — Он почти никого не узнает. Может быть, будет лучше.
— Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру, — спросил сын.
— Все скажет завещание, мой друг, от него и наша судьба зависит…
— Но почему вы думаете, что он оставит чего-нибудь нам?
— Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!
— Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
— Ах, Боже мой! Боже мой! Как он жалок! — восклицала мать.

XXI

Когда Анна Михайловна уехала с сыном к князю Кириллу Владимировичу Безухову, графиня долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец она позвонила.
— Что вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая за?ставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием служанки «милая» и «вы».
— Виновата-с, — сказала горничная.
— Попросите ко мне графа.
Граф, переваливаясь, подошел к жене, с несколько виноватым видом, как и всегда.
— Ну, графинюшка! Какое сотэ на мадере из рябчиков будет.
Я попробовал; недаром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена… и взъерошивая седые волосы.
— Что прикажете, графинюшка?
— Вот что, мой друг, что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это сотэ, верно, — прибавила она, улыбаясь. — Вот что, граф, мне денег нужно.
Лицо ее стало печально.
— Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник.
— Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
— Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведовал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
— Вот что, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне… — Он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
— Да, Митенька, пожалуйста, чтоб чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая.
— Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
— Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай.
— Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф, улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Все можно.
— Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны.
— Вы, графинюшка, мотовка известная, — проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухова, у графини лежали уже деньги, все новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена и имела печальный вид.
— Ну что, мой друг? — спросила графиня.
— Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
— Анет, ради бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
— Вот Борису от меня на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны, и о том, что они добры, и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом, деньгами, и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:35
# БльАцкий Сотона
September 14th, 2009 at 12:25 БльАцкий Сотона

Кабан, надеюсь продолжение будет?

нет ничиво хуже низаконченых дел! ога!
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:36
сотавики пади матиряца???
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 12:39
Чудесний Кабан
September 14th, 2009 at 12:35

# БльАцкий Сотона
September 14th, 2009 at 12:25 БльАцкий Сотона

Кабан, надеюсь продолжение будет?

нет ничиво хуже низаконченых дел! ога!
==================
зоебись! а пака ты гатовишь прадалжение — рикламная пауза:

ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ ХУЙ
Leligg
14 сентября, 2009 at 12:41
вечне морген…
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:45
XXII

Графиня Ростова с дочерью и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей-мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал, не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе ужасным драгуном, даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, и о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на оттоманке, между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а, наклоняя голову то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на оттоманке, с видом домашнего человека, и, с боку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был известный московский остряк, старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, изболтавшийся франт, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губками слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта, казалось, преимущественно для выпускания колец предназначенного. Этот был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Берг от разговора про войну перешел к своим делам, развивая свои будущие служебные планы и, видимо, был очень горд тем, что разговаривал с таким знаменитым человеком как Шиншин. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух бойких и говорливых собеседников. Хотя Берг и не был говорливый собеседник, граф подметил на губах Шиншина насмешливую улыбку, как будто говорившую: «Посмотрите, как я обработаю этого офицерика». И граф, без всякого дурного чувства к Бергу, утешался отыскиванием остроумия в каждом слове Шиншина.
— Ну, как же, батюшка, почтеннейший Альфонс Карлович, — говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя, в чем и состояла особенность его речи, самые тривиальные русские выражения с изысканными французскими фразами. — Вы рассчитываете иметь доход с казны, с роты доходец получать хотите?
— Нет-с, Петр Николаевич, а только желаю доказать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаевич, мое положение.
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного, он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
— Сообразите мое положение, Петр Николаевич, будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика, а теперь я получаю двести тридцать, — говорил он с радостною, приятною, эгоистичною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
Граф оглянулся на Шиншина, ожидая, скоро ли начнется остро?умие, но Шиншин молчал, только посмеиваясь. Граф тоже посмеивался.
— Кроме того, Петр Николаевич, перейдя в гвардию, я на ви?ду, — продолжал Берг, — и вакансия в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот три?дцати рублей.
Он помолчал и, торжествуя, продолжал:
— А я откладываю и еще отцу посылаю. — И он пустил колечко.
— Баланс установлен. Немец на обухе молотит хлебец, как говорит пословица, — перекладывая янтарь в другую сторону рта, сказал Шиншин и подмигнул графу.
Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, рассказал длинно, подробно и отчетливо, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Слушатели все ждали вместе с графом, скоро ли будет смешное, но смешное не приходило. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая все это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но все, что он рассказывал, было так мило, степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей, и даже Шиншин перестал смеяться над ним. Он показался ему не стоящим разговора.
— Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход, это я вам предрекаю. Обещаю вам блестящую карьеру, — сказал он, трепля его по плечу и спуская ноги с оттоманки. Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

XXIII

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся парадные гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое, по дошедшим из кухни сведениям, еще не поспело. В лакейской в это время лакеи еще не успели завести разговор о господах, потому что им приходится беспрестанно вставать для приезжающих.
В кухне повара в это время ожесточаются и с мрачными лицами, в белых колпаках и фартуках, переходят от плиты к вертелу и шкафу и покрикивают на поварят, которые в эти минуты становятся особенно робки. Кучера у подъезда устанавливают цуги и, усевшись покойно на козлах, переговариваются или забегают покурить трубочки в кучерскую.
Пьер приехал и неловко сидел посредине гостиной, на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого-то и односложно отвечая на все вопросы графини. Он был стеснителен, и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого, толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
— Вы недавно приехали? — спрашивала у него графиня.
— Да, мадам, — отвечал он, оглядываясь.
— Вы не видели моего мужа?
— Нет, мадам, — он улыбнулся совсем некстати.
— Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
— Очень интересно, — отвечал он, рассуждая сам с собою, где до сих пор может быть этот Борис, который ему так понравился.
Графиня переглянулась с княгиней Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но, так же как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Со всех сторон слышался шум платьев. Разумовские… Это было восхитительно… Вы очень добры… Графиня Апраксина… Апраксина…
Графиня встала, чтоб выйти в залу.
— Марья Дмитриевна? — послышался ее голос из залы.
— Она самая, — отвечал грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна, приехавшая с дочерью.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и с высоты своего тучного тела, высоко держа красивую, с седыми буклями, пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей. Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски.
— Имениннице дорогой с детками, — сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. — Сама бы приехала утром с визитом, да не люблю по утрам шляться. Ты что, старый греховодник, — обратилась она к графу, целовавшему ее руку, — чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут… — Она указывала на дочь, совсем не похожую на мать, недурную барышню, которая казалась на вид столь же нежною и сладкою, сколько мать казалась грубою. — Хочешь не хочешь, надо им женихов искать. Вон они, твои-то, уж и все на возрасте, — она указала на вошедших в гостиную Наташу и Соню.
Когда приехала Марья Дмитриевна, все собрались в гостиную, ожидая выхода к столу. Вошел Борис, и Пьер тотчас же присоединился к нему.
— Ну что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу.) Какой козырь девка стала! — говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. — Знаю, что повеса девка, сечь бы ее надо, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля (ридикюль Марьи Дмитриевны был всем известен обилием и разнообразием содержания) яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас отвернулась от нее и, заметив Пьера, обратилась к нему:
— Э, э! любезный! поди-ка сюда, — сказала она притворно тихим и тонким голосом, как говорят собаке, которую хотят пробрать. — Поди-ка, любезный…
Пьер подошел испуганно, но школьнически наивно и весело глядя на нее через очки, как будто он сам собирался не менее других позабавиться в предстоящей потехе.
— Подойди, подойди, любезный! Я и отцу-то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе-то и Бог велит.
Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие.
— Хорош, нечего сказать! Хорош мальчик!.. Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.
Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха. Пьер только подмигнул Борису.
— Ну что ж, к столу, я чай, пора, — сказала Марья Дмитриевна.
Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной, потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк; Анна Михайловна с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Жюли, вечно улыбающаяся и закатывающая глаза, дочь Марьи Дмитриевны, с самого приезда своего не отпускавшая от себя Николая, пошла с ним к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех по одиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов седых, почтенных официантов.
На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева княгиня Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны — дети, гувернеры и гувернантки. Граф из-за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену, хотя, собственно, ему виднелся только высокий чепец ее с голубыми лентами, и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня также, из-за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо, казалось ей, своей краснотой резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском все громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил все далее и далее краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг тихо рассказывал неприятно улыбавшейся Вере о преимуществах военного времени в финансовом отношении; Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него.
Пьер, невольно усвоивший себе петербургское презрение к москвичам, поверял собственными наблюдениями все слышанное им о нравах московского общества. Все было так: чопорность (блюда подавались по чинам и возрасту), ограниченность интересов (политикой никто не был занят) и хлебосольство, которому он, однако, отдавал должную справедливость. Начиная от двух супов, из которых он выбрал черепаховый, и кулебяки, и до сотэ из рябчиков, столь понравившегося графу, он не пропускал ни одного блюда, ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткою бутылке таинственно высовывал из-за плеча соседа и тихо приговаривал: «дрей-мадера, венгерское, рейнвейн» и т.д. Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, все с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они утром в первый раз поцеловались и в которого они влюблены, и изредка улыбалась. Пьер беспрестанно взглядывал на нее и подпадал под взгляд и улыбку, назначенные Борису.
— Странно, — говорил он шепотом Борису, — она нехороша, меньшая Ростова, вот эта маленькая, черненькая, а какое милое лицо! Не правда ли?
— Старшая лучше, — отвечал Борис, чуть заметно улыбаясь.
— Нет, можете себе вообразить? Все черты неправильные, а чудо как мила.
И Пьер все смотрел на нее. Борис выражал удивление такому странному вкусу Пьера. Николай сидел далеко от Сони подле Жюли Ахросимовой, отвечая на ее ласковые восторженные речи, а между тем взглядом постоянно успокаивал кузину, давая ей чувствовать, что, где бы ни был, на другом конце стола или на другом конце света, мысли его будут всегда принадлежать ей одной. Соня улыбалась парадно, но, видимо, уже мучилась ревностью, то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, что говорили между собою Николай и Жюли. Наташа сидела, к своему огорчению, с детьми, между маленьким братом и толстою гувернанткой. Гувернантка беспокойно оглядывалась и что-то беспрестанно шептала своей питомице и тотчас взглядывала на гостей, ожидая одобрения. Гувернер-немец старался запомнить все роды кушаний, десертов и вин с тем, чтобы описать все подробно в письме к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий с завернутою в салфетку бутылкой обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтоб утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности…

XXIV

Наташе, видимо, не сиделось на месте, она ущипнула брата, подмигнула на гувернантку, отчего толстый Петруша лопнул было со смеха, и вдруг перегнулась всем телом через стол к Борису и разлила, к ужасу гувернантки, на чистейшую скатерть квас из стакана, и, не обращая внимания на замечания, требовала внимания к себе. Борис нагнулся, Пьер тоже прислушивался, ожидая, что скажет эта маленькая, черненькая, которая, несмотря на свои неправильные черты, как ему казалось, по странной, ему одному свойственной фантазии, нравилась ему больше всех, кого он видел за этим столом.
— Борис, что, пирожное будет? — спросила Наташа, с значительные видом поднимая брови.
— Не знаю, право.
— Нет, очень мила! — улыбаясь, прошептал Пьер, как будто кто с ним об этом упорно спорил.
Наташа заметила тотчас впечатление, произведенное ею на Пьера, и весело улыбнулась ему, и даже кивнула ему слегка головой и тряхнула кудрями, глядя на него. Он мог принять это как хотел. Пьер слова еще не сказал с Наташей, но одною этою взаимною улыбкой они уже сказали себе, что нравятся друг другу.
На мужском конце стола, между тем, разговор все более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом, — сказал Шиншин. — Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
— А затэм, милостивый государъ, — сказал он, хотя и правильно говоря по-русски, но выговаривая э вместо е и ъ вместо ь, — затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифеста сказал, что не можэт смотрэйть равнодушно на опасности, угрожающие России, и что безопасность импэрии, достоинство ее и святость союзов… — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела. И с свойственною ему непо?грешимою официальною памятью, он повторил вступительные слова манифеста: — «…и желание, единственную и непременную цель государя составляющие: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решение его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия». Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он, назидательно выпивая стакан лафита и оглядываясь на графа за поощрением.
— Знаете пословицу: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, разваливаясь и гримасничая. — Это к нам, кстати, удивительно идет. Уж на что Суворов, и того расколотили вдребезги, а где у нас Суворовы теперь? Я вас спрашиваю, — беспрестанно перескакивая с русского на француз?ский язык и ломаясь, говорил остряк.
— Мы должны и драться до послэднэ капли кровъ, — сказал полковник, с жестом не совсем хорошего тона ударяя по столу, — и умэррэт за своэго императора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-о-жно, — особенно вытянул голос на слове «можно», — как мо-о-о-ожно мен-ше, — докончил он, опять обращаясь к графу. — Так мы, старые гусары, судим, вот и все. А вы как судитэ, молодой чэловэк и молодой гусар, — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
— Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, — я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя, так же как и другие, после того, как слово уж было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко, но красивая и впечатлительная молодость его открытого лица делала выходку его и для других скорее милою, чем смешною.
— Прекрасно, прекрасно, то что вы сказали, — сказала Жюли, вздыхая и пряча глаза под веки от глубины чувства. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой, хотя он и считал, по своим рассуждениям, патриотизм глупостью. Он невольно сочувствовал всякому искреннему слову.
— Вот это славно. Очень хорошо, очень хорошо, — сказал он.
— Настоящий гусар, молодой человек, — крикнул полковник, ударив опять по столу.
— О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Что ты по столу стучишь? — обратилась она к гусару, всегда высказывая то, что другие только думали, — на кого ты горячишься? Верно, думаешь, что тут французы перед тобой?
— Я правду говару, — улыбаясь, сказал гусар.
— Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
— А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На все воля Божья, и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола, густой голос Марьи Дмитриевны.
— Это так.
И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем.
— А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташи, — а вот не спросишь!
— Спрошу, — отвечала Наташа.
Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость, ту решимость, которая бывает у прапорщика, бросающегося на приступ. Она привстала и с блестящими глазками и сдержанною улыбкой обратилась к матери:
— Мам — Что тебе? — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукою, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
Разговор притих.
— Мам Графиня хотела хмуриться, но невольно улыбка любви к своему любимому детищу уже ожила на ее губах. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
— Казак! — проговорила она с угрозой.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
— Вот я тебя! — сказала графиня.
— Мам Соня и толстый Петя прятались от смеха.
— Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату, не сводя глаз с матери и не изменяя наивного выражения лица.
— Мороженое! только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
— Марья Дмитриевна, какое мороженое? Я сливочное не люблю.
— Морковное.
— Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать.
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, за ними все гости. Все смеялись не ответу Марья Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.
— Ваша сестра прелестна, — сказала Жюли.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздрав?ляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Жюли чокалась с Николаем, давая ему взглядами понять, что это чоканье имело какое-то еще другое важное значение. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами гости вернулись в гостиную и в кабинет графа.
БльАцкий Сотона
14 сентября, 2009 at 12:46
вот и на улице любителей сотавай связи наступил празднег
Чудесний Кабан
14 сентября, 2009 at 12:46
думайю в пицотачку уложымся
Sidorov
14 сентября, 2009 at 12:48
Ибануцца
MamaDida
14 сентября, 2009 at 13:15
скорее бы домой. спать охота — пипец.

морген, бля…

237 комментариев на “морген, бля…”

В Бобруйск, жывотное!

Баннерчиги

Что-то космическое

Архив постов

Поиск

Форекс

Навигация

Рубрики

Последние 5 постов

морген, бля…

237 комментариев на “морген, бля…”

В Бобруйск, жывотное!

Баннерчиги

Что-то космическое

Архив постов

Поиск

Форекс

Вход в зоопарг

Навигация

Рубрики

Последние 5 постов