//Samael

//Samael

Восемь утра. Дома.
Ыыыыыть!… мммммммуууууу…ыыыыыыы… Я не могу. Я умерла. Ну, кому пришла в голову идея сделать новогодний вечер посреди недели?! Будильник, будь другом, заткнись и позвони им, скажи, что я не приду…
— Алеее… Михал Дмитриевич?.. Да… вы знаете, я не могу прийти. Вы тоже не можете? Но придете?.. Эээ… Мне просто очень плохо – я же вам говорила вчера, что коньяк не пью, можно я… нельзя? Да, конечно, я приду. Да, до встречи в офисе…
Ыыыыыыыыыы….
Девять тридцать утра. Метро.
Я опухла, на меня одежда не налезает — оставьте меня, дайте умереть в темном прохладном месте… Граждане! Если не хотите, чтоб я распалась на плесень и липовый мед – разойдитесь, не трогайте мое физическое тело. Желудок! Что ж ты, гад, делаешь? Хочешь погулять – иди, кто тебя держит. Вот так вот – кормишь его, поишь, а он в один прекрасный момент: мне плохо, я пошел!.. Всем плохо, терпи, тряпка мышечная.
Десять утра. Офис.
Доброе утро, Фашист Фашистович. Что? Вам показалось, Михал Дмитриевич. Очки могу снять, мне не жалко – только вы шторки задерните, а то у меня глазки вывалятся и будут у вас по кабинету прыгать, пока уборщица с пылесосом не придет… Вам звонят. А можно я пока тут в уголочке тихонько подиффузирую?.. Вот тут вот, у батареечки, на креслице, аккуратненько так… храпыссссссь. Ой! Что такое?! Я не сплю! Я работаю с документами. Read the rest of this entry »

Мама открыла холодильник. Сверкнула большая никелированная дверная ручка.
— Володенька, обедать будешь? – спросила она, переставляя для чего-то внутри холодильника кастрюли и тарелки.
— Не знаю, мам, — Алексашин застыл в дверях кухни, не решаясь пройти дальше в грязных сапогах, — а что там есть?
— Да вот, сам посмотри, — ответила мать и сама же принялась перечислять содержимое – студень есть, вчерашний правда, картошка есть, котлеты, огурцов малосольных на рынке купила.
Алексашину все это показалось очень аппетитно, но больше хотелось хлеба с маслом.
— Мам, а хлеба нет с маслом?
— Есть конечно. Хлеб в хлебнице, масло вот: — она достала увесистую масленку из толстого запотевшего стекла, внутри которой желтел брусок масла покрытый бусинками воды.
Алексашин повернулся к навесному шкафчику. На полке в плетеной хлебнице чинно лежала большая, обжаренная с боков до румяной корочки, а сверху густо обсыпанная белоснежной мукой паляница. Алексашин сглотнул слюну, так ему захотелось схватить эту паляницу, отломить от нее кусок побольше и жирно, в два пальца, намазав его маслом, тут же съесть, а потом снова отломить и опять намазать, так же – в два пальца. И съесть, но уже медленно, смакуя каждый кусочек. Read the rest of this entry »