Открой глаза, малыш — это пробный ЕГЭ!

Каг мы ходиле в лис. Мильярд буков. Ноо.. Многа тем раскрыто, кроме сисег и писег. Жывотные,моск, камни, што афтар съел, даже Аццкий упомянут. Наверна,если кто
асилит — таму пяць! ;))

//Glot

Автор — Владимир Рыбин.

— У меня сегодня день рождения! Ровно пять исполнилось.
— Фу, килька!
— Что это, килька? — Малыш непонимающе посмотрел на своего собеседника — рыжего Антошку, первого задиру из старшей группы.

— Рыбка такая маленькая.
— Значит, это хорошее слово, — облегченно вздохнул Малыш. — Рыбкой меня мама называет.
— А моя мама улетела.
— Как улетела?
— А так. В космос.
— Вернется, — сказал Малыш. — Тетя Поля говорит: все улетающие обязательно возвращаются.
— Конечно, вернется. Только я тогда буду старый.
— С бородой?
— Не-ет, — неуверенно протянул Антошка. — Когда мама вернется, мне будет целых восемь лет.
— А я бы маму не пустил, — сказал Малыш.
— Как это?
— А так. Покрепче обнял бы за шею и заплакал.
— Я не ты, я уже большой, чтобы плакать. Мне шесть лет.
— А ты понарошку. Когда я плачу, мама не уходит.
— Это она тебя обманывает, а потом все равно уходит. Когда засыпаешь. Вот так-то, хо-ро-ший мальчик! — пропел Антошка,
подражая голосу воспитательницы.
— Ты чего тетю Полю передразниваешь?!

Они сидели на бревнышке на берегу быстрого ручейка, болтали ногами в воде.
— Тетя Поля! — насмешливо сказал Антошка. — Знаешь, кто твоя тетя Поля? Врушка она.
— Сам ты врушка! — крикнул Малыш. Еще никогда, никогда не слышал он, чтобы так говорили о взрослых. А тетю Полю в их
малышовой группе все особенно любили. «Тетя Поля велела», «Тетя Поля сказала» — этих слов было достаточно, чтобы угомонить
самых непослушных.
— А я говорю — врушка. Все взрослые обманщики…
— Сам ты обманщик! — взвился Малыш. — Самый, самый, пресамый!…

Они оба вскочили на ноги и стояли друг перед другом, раскрасневшиеся, возбужденные.
— Я обманщик? — угрожающе спросил Антошка. Темные конопушки на его носу еще больше потемнели. — А хочешь, докажу? Я знаю
такое!…
— Ничего ты не знаешь.
— Знаю. Вот это что, по-твоему?
— Где?
— Вот это. Все вокруг?

Малыш рассмеялся:
— Такой большой, а не знает!
— Все это — не настоящее.
— И лес?
— Разве это лес? Одна видимость.
— И птички?
— Птички вроде настоящие…
— Ага, — обрадовался Малыш. — Не знаешь!

Антошка растерялся.
— А ты в лес ходил?
— Ходил.
— С тетей Полей? По тропиночке?
— Ага.
— Цыплята желтоносые! Ни на шаг от курицы. Самое интересное там и начинается, куда вас не пускают.
— Тетя Поля говорит: придет время и мы все узнаем. А сейчас тебе неинтересно знать?
— Интересно.
— Тогда пошли.
Они перепрыгнули через ручей и побежали по полю к лесу. Трава мягко стегала по щиколоткам. Жуки и бабочки торопливо
разлетались из-под ног. Полуденное солнце жгло голову, и Малыш на бегу поплотнее натянул панаму.

Возле леса Антошка остановился.
— Ты дождя боишься?
— Дождя? — удивился Малыш. — Так же солнце.
— Ты на небо не смотри. Когда мы войдем в лес, все равно польется дождь. Я знаю.
— Встанем под дерево.
— Ага, они только того и хотят, чтобы мы никуда не ходили. А надо под дождем идти не останавливаясь. Если хочешь что-то
узнать, надо ничего не бояться. Там за лесом еще будет пустыня и ветер знаешь какой? Но если не бояться, можно быстро дойти
до горизонта.
— До горизонта разве можно дойти? Тетя Поля говорила…
— Опять тетя Поля! Может, где и нельзя, а за лесом можно. Ты меня слушай.

Замирая сердцем, Малыш следом за Антошкой вошел в лес. Здесь трава была по пояс, и в этой траве что-то шуршало, шевелилось,
бегало.
— Звери… там, — зашептал Малыш.
— Наслушался сказок, — насмешливо фыркнул Антошка. — Самые большие звери в этом лесу — кролики.
— Зайчики?
— Кролики. Слушай, что говорят.

Только что светлый, залитый солнцем лес вдруг потемнел, короткой судорогой пробежал по верхушкам берез порыв ветра, и
ослепительно белые стволы их словно погасли.
— Идем, идем, я же говорил — дождь будет.

И едва Антошка это сказал, как зашуршало в листве и первые большие капли упали на панаму.

Теперь Малыш боялся Антошки. Рыжий и конопатый, знающий все наперед, он казался ему маленьким колдуном из сказки. Еще вчера
Малыш был уверен, что не боится ни чего на свете. Сколько они играли в смелых индейцев и космонавтов, сколько фильмов
смотрели о бесстрашных исследователях чужих миров! Бывало, что и сами участвовали в фильмах, ползали по затаившимся
джунглям. И никогда, ни единого разу Малыш не пугался. А тут было ему не по себе. Потому что одно дело, когда ты влезаешь в
фильм, и совсем другое, когда все не понарошку.

Они пересекли тропу, по которой не раз ходили с тетей Полей, черную тропу, скользкую от дождя, незнакомую, и скоро
оказались на опушке. Это удивило Малыша: ведь от их детсадовских домиков лес казался таким огромным!

Дождь кончился, и туча, только что закрывавшая солнце, куда-то исчезла с голубого неба. Впереди полого уходила вверх
песчаная пустыня, поросшая редкой клочковатой травой.
— Ага, что я, говорил?! — торжественно сказал Антошка. — Сейчас и ветер подует.

И в самом деле, они не сделали по песку десяти шагов, как навстречу ударил порыв ветра, засвистел в стеблях сухой травы.

— Давай руку! — крикнул Антошка. — А то еще унесет. Ты, главное, шагай и ничего не бойся. Там говорящие камни будут, так
ты и их, не бойся…

— Говорящие камни? — изумился Малыш, судорожно сжимая руку своего проводника. — Таких не бывает.

— Я тебе такое покажу, что слово «не бывает» совсем забудешь. Камни чего? Дураки они, спрашивают одно и то же: сколько
будет дважды два? Только ты не вздумай сказать — четыре, враз поймут, что из младших, не пропустят. Отвечай, как взрослый.

— А по-взрослому дважды два сколько будет?
— Они же этим вопросом мальцов ловят. Отвечай что-нибудь позаковыристей. Я, когда первый раз шел, сказал им формулу
подсчета энергоматерии в метагалактике.
— Ты знаешь? — изумился Малыш.
— Сказал первое, что придумалось. Мозги-то у камней каменные. Пока соображали, я и прошел.

Все в этой дороге казалось бесконечно далеким, а на самом деле было очень близким. Они и прошли-то всего ничего, а уж
увидели впереди гряду острых камней. Между ними был узкий проход. Когда подошли к нему, из-под камней послышалось кряхтение,
и медлительный сонный голос:

— А сколько будет дважды два?
Малыш замер на месте. Он морщил лоб. Все формулы, как назло, вылетели из головы, и вспоминалась только глупая детская
скороговорка.
— Давай же! — торопил Антошка.
— Две да две, да две на две, сколько будет в голове? — выпалил Малыш.

Камни кряхтели и не шевелились. Ребятишки нырнули в узкий проход и кинулись наперегонки по плотному песку. Малышу
показалось, что у него закружилась голова: горизонт странно приблизился; и все в глазах вдруг заструилось и заколебалось.

— Теперь пошли потихоньку, а то налетим на небо, носы расквасим, — сказал Антошка.
— На что? — Малыша поташнивало от круговерти в глазах, но он сразу забыл об этом, услышав такое.
— На стену, которая небом называется.

Малышу захотелось смеяться: небо — это же пустота! Но не смеялось: все ведь получалось по-Антошкиному.
— Я боюсь, — сказал он и зажмурился.
— Разнюнился! — презрительно протянул Антошка. — Лучше бы я пошел с Кешкой Беззубым. Уж он-то ничего не боится.

Кешка, тоже воспитанник тети Поли, выдернул свой качающийся зуб на спор. Очень ему захотелось иметь розовый кристаллик,
который Малышу подарила мама. Мама сказала, что он привезен с удивительной планеты кристаллов, на которую она летала в
командировку, и Малыш дорожил подарком больше всего на свете. Но Кешка пристал, и Малыш согласился, совершенно уверенный,
что выспорит. Проспорил. И со зла наградил Кешку кличкой — Беззубый.
— А я уже не боюсь, — сказал Малыш, не открывая глаз. — Что я, неба не видел?

Ему вдруг подумалось, что хорошо бы залезть на небо, раз оно такое твердое, и крикнуть сверху тете Поле, всем мальчишкам и
девчонкам. Вот бы удивились! А Кешка пускай бы себе все зубы повыдергивал от зависти…

— Я ничего не боюсь! — твердо сказал Малыш и открыл глаза. Перед ним по-прежнему все плыло и качалось, откуда-то возникали
белые облака и неожиданно исчезали в пульсирующем сине-бело-розовом пространстве. То совсем близко появлялся лес, то поле и
знакомая речка, а то их детский сад с бегающей по двору ребятней. Появлялись и терялись, как в калейдоскопной игре цветов и
форм.

— Уже пришли, — сказал Антошка. — Тут где-то дверь.
— Дверь в небе? И мы увидим; что за небом?
— Все увидим. Вот гляди — ступени.
Ступени были точно такие же, как в детском саду, — из желтого шершавого пластика, — только совсем новые, неисхоженные. Их
было восемь. Над ступенями в зыбком мареве виднелось что-то похожее на дверь трудноразличимой формы — то ли квадратная, то
ли овальная.

Дверь открылась; сама собой, едва они ступили на верхнюю площадку. С порога Малыш оглянулся и ничего не разобрал — было
сплошное перёливчатое сине-бело-розовое сияние.
За дверью начинался короткий коридор; упиравшийся в другую дверь. Справа и слева тянулись то ли плафоны, то ли
иллюминаторы, из которых лился ровный свет. Из-за стен слышалось тихое монотонное гудение. Малыш разглядел, что один
иллюминатор не светится, подошел, привстав на цыпочки, заглянул в него. За твердой прозрачной пленкой в ярком свете
виднелись какие-то огромные цилиндры, трубы, таинственные агрегаты.

— Небесная механика! — насмешливо объяснил Антошка. — С помощью этих агрегатов малышне головы морочат.
— Кто морочит? — удивился Малыш.
— Кто-кто, не я же.
— А что это за коридор?
— Почем я знаю!

Это было непохоже на Антошку: то все знал, а то вдруг сам признается, что не знает.
— Коридор и коридор. Главное, что дальше.
— А что дальше?
— Иди — увидишь. Такое увидишь — умрешь от удивления.
— Умру?
— Не по-настоящему, конечно.
— А как это не по-настоящему?
— Надоел ты мне: что да как. Иди знай.
Они разговаривали полушепотом, словно боялись, что их подслушают, удивляясь необычной тишине, в которой даже шепот странно
позванивал.

— Иди, чего встал?
— Иди ты вперед.
— Опять испугался?
— Ничуточки.
— Тогда иди.
— А почему не ты?
— Она передо мной не откроется. Там дверь, которая открывается только перед теми, кто первый раз идет.
— Откуда она знает?

Антошка пожал плечами.
— Проверено.
С опаской Малыш подошел к двери, и она бесшумно скользнула куда-то вбок, открыв черный, провал.
— Иди! — зачарованно шепнул за спиной Антошка.

Малыш не боялся темноты, но впереди, как ему вначале показалось, была не просто темнота, а пустота, ничто. Словно там, за
дверью, сразу начинался черный-пречерный, беззвездный космос, о котором так много рассказывала тетя Поля.
— Ты хотел быть космонавтом?
— Хотел.
— Ну так иди.
Только присмотревшись, Малыш разглядел, что за дверью есть небольшая, слабо освещенная площадка. Он шагнул на нее, потом
еще шагнул и уперся лбом в холодную, совершенно невидимую стену. Дверь сзади закрылась, и они с Антошкой остались вдвоем на
темной площадке, зачарованные безбрежностью пустоты, раскинувшейся перед ними. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь
ребятишки видели бесчисленные разноцветные звезды, усыпавшие беспросветную черноту.
— Ух ты! — воскликнул Малыш,
— А ты думал! — тоже восхищенно сказал Антошка. — Еще и не то увидишь.
Звездное небо было совсем не таким, какое привык видеть Малыш над своим детским садом. Там он знал многие созвездия, мог
отыскать и Большую Медведицу, и Льва, и Кита, и Рыбы. А тут все было незнакомое — бессмысленный хаос звезд;

Они долго смотрели на звезды и не могли оторваться от величавой картины этого чужого неба, пугающего и манящего;
— Послушай, Антошечка, — ласково сказал Малыш. — Ты ведь все знаешь. Расскажи, что это такое, а? Знаешь ведь?
— Давно бы спросил. А то идет и не спрашивает. А я что — не спрашиваешь, и не надо…
— Расскажи, пожалуйста. Может, это нам снится?
— Что, нам один сон снится?
— Это мне снится. А ты в моем сне. А?
— Как бы это я привел тебя в твой собственный сон? — заинтересовался Антошка.
— Как, как, очень просто.
— Я вот тебе сейчас дам в бок, а ты соображай — во сне это или не во сне.
— Ты лучше так расскажи.

Антошка отступил на шаг и в звездном полумраке показался Малышу большим; совсем взрослым.

— Тебе тетя Поля рассказывала о космосе? — спросил он.
— Сколько раз.
— И все хвалила да хвалила?
— Конечно.
— Знаешь, зачем она это делала? Чтобы вы, кильки малолетние, забыв про свою манную кашу, с утра до вечера глядели в небо.
— А зачем?
— Чтобы мечтали о космосе.
— А зачем?
— Ну, чтобы хотели полететь.
— А зачем?
— Заладил. Да затем, чтобы радовались, узнав, что уже летите.
— Кто летит?
— Все мы. И наш детский сад вместе с лесом, полем, ручьем.
— А, знаю, — обрадовался, Малыш. — Тетя Поля говорила: вся Земля все равно что космический корабль, только большой.
— Тетя Поля, тетя Поля, — передразнил Антошка. — Я говорю о настоящем космическом корабле, на котором мы с тобой
находимся. А на Земле мы никогда и не жили. Вот.
— Врешь ты все.
— Вру? А это что? — Антошка широко показал на черный звездный простор, подался вперед, хлопнул ладошкой по невидимой
холодной сфере. — А это? Тебе мало? Пошли дальше, еще покажу.
— Куда дальше? — Малыш огляделся. Ему казалось, что отсюда одна дорога — обратно. И вдруг в темном углу он увидел такой же
темный провал туннеля, а возле него — поблескивающие глаза робота-десятинога.
— Там Киса! — испуганно воскликнул Малыш.
Точно такой же робот был у них в детском саду, бегал днем и ночью по коридорам, всегда чем-то занятый, все знающий, все
замечающий. И если шаловливая ребятня изобретала сотню способов разжалобить, а го и просто обмануть тетю Полю, то десятинога
провести еще никому не удавалось. Он терпеливо сносил проделки ребят, их шуточки, даже издевательства, и упрямо делал то,
что велела тетя Поля. У десятинога было много прозвищ и кличек.

Малышня звала его Кисой за упругие усики-антенны на сером носу.

— Подумаешь, Киса! — сказал Антошка. Он смело подошел к десятиногу и пальцем принялся щекотать ему усы. Робот вытянулся на
всех своих ногах и стал похож на высокую тумбочку с выпуклой крышкой. Три пары его розовых глаз замутились, словно он
жмурился от удовольствия.
— Киса? — сказал Малыш, погладив гладкую мягкую кожу робота. — Ты почему ребят оставил? Как они без тебя?

Робот молчал. И тут Малыш увидел, что это совсем другой робот. У их, детсадовского, не хватало слева четырех усиков-антенн
— повыдергала ребятня, — а у этого все были целы.
— Пошли, — сказал Антошка.
— А Киса?
— Кису только пощекотать. Полчаса будет жмуриться. Пошли.

Робот и в самом деле не двинулся с места, когда они шагнули мимо него в темный провал туннеля. Но потом покатился следом за
ребятами. Туннель был длинный, где-то далеко, в конце его, светлел выход.

Мальчишки запыхались, пока добежали до этого выхода. Выскочили в ослепительный, сияющий простор и заморгали, привыкая к
яркому свету. Свет лился, казалось, отовсюду. Когда пригляделись, поняли: и в самом деле отовсюду. Матово подсвечивал пол
площадки, на которой они оказались. И высокие перила ограждения, и стены, и близкий потолок над головой — все это словно
было выткано из света. Потому и казалось, что впереди воздушный, залитый солнцем простор. И только переливающиеся тенями
полосы на полу и перилах напоминали о границах этого светового мира.

Зачарованно оглядываясь, Малыш подошел к ограждению и задохнулся от красоты увиденного, от ликующей радости, охватившей
его. Внизу огромным полем простиралось калейдоскопное разноцветье. Красные, желтые, зеленые, голубые квадраты, полосы,
овалы, переходившие один в другой, лежали перед Малышом, шевелились, жили. Жили! Малыш раз глядел и людей, двигавшихся
посреди этой пестрой красоты, мужчин и женщин. Не видел он только детей, таких, как он сам, малышей.

Одна женщина подняла голову, внимательно посмотрела вверх, помахала рукой.

— Мама! — ликующе закричал Малыш. И, забыв обо всем, полез на прозрачную решетку ограждения…

Воспитательница детского сада Полина Аркадьевна, Молодая красивая женщина с добрыми глазами, ахнула, увидев Малыша на
ограждении, и подалась к экрану, по которому вот уже около часа наблюдала за ребятами.

— Не волнуйтесь, робот успеет, — сказал присутствовавший в кабинете главный психолог детсадовской зоны Валентин Оразов,
невысокий черноволосый мужчина. Он приблизил изображение, и стало видно, что робот уже начеку, уже охватил тонки ми гибкими
щупальцами талию мальчика.

Малыш замахал руками, пытаясь освободиться, но, сообразив, что это невозможно, обернулся и принялся щекотать Кисе усы.
Десятиног поблескивал глазами-кристаллами, но щупальца не разжимал и отходил, отходил от решетки.

— Жалко Малыша, — сказал си девший возле экрана молодой стажер-воспитатель Костя Рудин. — Пусть бы прыгнул.
Представляете?..
— А вы представляете? — прервал его Оразов. — Узнает, расскажет всем детишкам. Ведь они, не задумываясь, начнут
десантировать с этого балкона. И не только с этого. Нет уж, давайте без молодых эмоций. Тем более что вам по роду будущей
работы надо учиться предусмотрительности.
— Я понимаю, — вздохнул стажер. — Только какой был бы след на всю жизнь! Я свою первую экскурсию так помню! А если бы еще
и это?!
— Всему свое время.
— Все равно рано или поздно…
— Лучше поздно, — прервал его Оразов. — Вы этого не понимаете?

Он посмотрел на стажера сердито и внимательно, и Рудин понял: еще немного — и главный психолог усомнится в его способности
работать в детсадовской зоне. И тогда! Сколько тогда понадобится усилий, чтобы доказать обратное?

— Все я понимаю, Валентин Оразович, очень даже хорошо понимаю, — заторопился стажер. — Но пять, а то и шесть лет — не
многовато ли для детства? Они к шести годам столько знают и умеют, что хоть давай им самостоятельную работу. По себе знаю…
— Вы полагаете? — заинтересованно спросил Оразов.
— Конечно! — обрадовался стажер. — На корабле столько дел, столько дел!…
— А сколько людей на корабле?

Рудину показалось, что его доводы дошли до бесстрастного главного психолога, заинтересовали его. И он заговорил торопливо,
как на экзамене, словно боясь, что его не дослушают.

— Я все знаю и про корабль, и про нас с вами. Это не корабль, а целая планета: восемьдесят километров в длину, сто тысяч —
экипаж. Это не экипаж, а подлинная частица человечества. Мы посланцы великой цивилизации. Да что посланцы, мы сами —
цивилизация, живущая самостоятельно, ищущая, развивающаяся… Семь поколений сменилось на корабле, после того как мы
покинули пределы Солнечной системы. А сколько еще сменится, пока завершится наша переселенческая эпопея?! Важно начало, и
важен конец. Все поколения, что посередине, — лишь передаточные звенья. Их задача — уцелеть, сохранить генетические и
социальные начала и как можно больше узнать о космосе. Чтобы к цели, к другой солнечной системе, которую предстоит обживать
нашим потомкам, прилетел не просто корабль, а сгусток знаний не менее, а может быть, и более высоких, чем земные…

— Вы так полагаете? — снова спросил Оразов.
— … Детство — это время, когда человек, как губка, впитывает все — и впечатления и знания. А мы его консервируем,
детство. Представляете, что будет, если сократить его хотя бы на год-два?! Сколько свежих сил, новых открытий?!
— Вы очень хорошо сказали…

Оразов медленно начал поворачиваться к стажеру, как всегда, спокойный, уравновешенный. Но и он вздрогнул от тихого вскрика
Полины Аркадьевны, неотрывно смотревшей на экран. На экране происходило что-то непонятное. Десятиног суетился на площадке,
размахивая щупальцами. Он держал за руку упиравшегося Антошку, а Малыша возле него не было.

Оразов резко увеличил обзор, и все сразу же увидели Малыша. Каким-то чудом ему удалось вырваться из цепких объятий робота,
и теперь

Малыш стремительно бежал к невысокому ограждению. Он взлетел на перила одним махом, будто перед этим специально
тренировался, на мгновение застыл наверху, маленький, худенький, торопливо оглядывая под собой пестрый калейдоскоп крыш.

— Мама! — отчаянно крикнул он и, зажмурившись, прыгнул.

На мгновение повисла тишина.
— Почему он не испугался? — задумчиво спросил сам себя Оразов.

Полина Аркадьевна подалась почти к самому экрану, сказала ласково, доверительно:

— Малыш, мальчик мой, помнишь, я рассказывала о гравитации? Что в космосе человек свободен от ее оков? Что мячик,
подброшенный вверх, не падает? Помнишь? Почему же ты зажмурился? Ведь ты уже знаешь, что находишься в космосе. В
детсадовской зоне гравитация создана искусственно. Там все как на Земле. И на площадке, где ты только что был, гравитация
держала тебя. Она действовала, пока твои ноги касались площадки. Но когда ты прыгнул… Ты слышишь меня, Малыш? Открой же
глаза и не бойся. Ничего не бойся…

Теперь лицо Малыша было во весь экран. Он удивленно смотрел по сторонам, ничего не понимая. Пестрый ковер крыш медленно
плыл под ним.

— … В космосе — невесомость, в космосе все летают, — тихо говорила ему Полина Аркадьевна. — Не бойся, я с тобой…

Оразов снова повернулся к Рудину, повторил сдержанно:

— Вы очень хорошо сказали насчет детства. Верно — консервируем. Консервируем, чтобы защитить. Если продолжить вашу
нетерпеливую мысль, то почему бы не сделать и следующий шаг — ускорить время созревания плода в чреве матери? Пусть бы
рожали не через девять, а, скажем, через два-три месяца. Какая была бы экономия сил и времени!…

— Я такого не говорил! — взвился стажер, уловив иронию.

— Могли сказать или, по крайней мере, подумать. Но такое нецелесообразно. Вы думаете, за миллионы лет эволюции природа
упустила бы такую возможность? Но большего не могла даже природа, — ведь за девять месяцев зародыш как бы должен прожить всю
предысторию человеческого рода. А детство? Что такое детство? Это такая же стремительная пробежка по истории человечества.
Вам должен быть известен факт: за три первых года жизни человек проходит половину своего развития. Половину! Это вам о
чем-нибудь говорит?..

— Но я не о том!…
— И я не о том. Я о детстве переселенцев. Вы задавали себе вопрос: почему на нашем корабле, где так тесно, выделено такое
огромное пространство для детсадовской зоны? Почему для детей воссозданы земные условия? Думаете, только потому, что детям
больше, чем кому-либо другому, нужны солнце, воздух и вода, цветочки-бабочки? Да, это древнее убеждение не устарело. Но,
кроме того, нашим детям, детям переселенцев, нужно именно земное детство. То, что входит в человека в пору детства, остается
святым на всю жизнь. Понимаете? Поколения людей, никогда не видевших Земли, должны сохранить любовь к ней. Просто знаний о
Земле тут недостаточно, необходима именно душевная привязанность…

— Но ведь, вырастая, все узнают, что никогда не были на Земле, что прожили детство в иллюзорном мире, — торопливо вставил
стажер.

— Вырастая, переселенцы много узнают и о подлинной Земле, земле-матушке, как говорили в старину…

— Но жить-то всем нам приходится не на Земле, а в особых условиях. — Стажер говорил возбужденно, чувствуя, что от этого
разговора зависит многое. — Чтобы выжить, нам нужно изучать и осваивать эти условия…

— Несомненно, нужно изучать, нужно осваивать. Но прежде всего нам нужно не потерять цель. А это возможно только, если мы
не потеряем отправную точку. Зачем мы летим, что будем делать там, куда стремимся?.. Детство — это сказки, вера в чудеса,
это и забытое взрослыми индивидуальное соперничество. Детство, я уже говорил, как бы пробежка по истории, по социальной
истории. Все боли, которыми переболело человечество, в миниатюре проходят через таинственную пору детства. Без нормального
детства будут вырастать уроды, как рождались бы уроды, нежизнеспособные существа при сокращении сроков беременности. Лишив
детей детства, я не взялся бы предсказать, что мы, переселенцы, освоив далекие планеты, не вынуждены были бы в новых
общественных условиях переболеть всеми страшными социальными болезнями… Потому-то и не спешим выгонять детей из детства.
Наступает время, и они сами уходят в мир взрослых, но уходят естественно, как дети, в игре, ожидая чуда от каждого
следующего шага. Только при нормальном детстве будущее может казаться сказочным…

А воспитательница все шепталась с Малышом, приникнув к самому экрану, рассказывала о корабле, о людях, его населяющих, о
домах, раскинувшихся внизу. Она не знала, внимательно ли слушает он ее, и потому говорила и говорила, как говорят и не могут
наговориться с уходящими навсегда.

А малыш все смотрел на чудеса, открывающиеся ему, и не видел этих чудес. Он искал маму.

—
//Glot.